Готэм. Прожженная метка на карте Америки. Подносишь сигарету к бумаге и она чернеет, покрывается красными горящими разводами по краям и начинает медленно тлеть, распространяясь все дальше. Неискоренимая огненная зараза. Она источает зловоние тысяч пожарищ, сотен крематориев, миллионов черных душ, что были уничтожены в этом городе за годы всей его жизни. Готэм. Души, что погибли в тебе, остаются проклятыми навеки. Они не попадают в рай, им не светит красными огнями ад. Даже чистилище не станет для заключенных в тебе мертвецов блаженной дорогой вперед. Все кто попадает в Готэм, остаются здесь навсегда. До скончания времен. Пытаемые, агонизирующие куски разложившегося мяса. Готэм - это билет в один конец на поезд, который никогда не остановится, никогда не придет в конечную точку.ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ





Вселенная. Ты посмотри — это же с ума сойти. Ты знаешь, что на небе есть такие звезды, свет от которых идет к нам два с половиной миллиона лет, когда он начал свой путь, тут шастали динозавры. Вселенная настолько велика, что всё, что может произойти, происходит постоянно.
Ловите свежий выпуск новостей от 13 мая от Билла Сайфера. Каст "Игры Престолов" молодцы.

Информация о пользователе

Мы тебя заждались, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.

полезные ссылки

crossreality

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » crossreality » Другие измерения » это мой хаос


это мой хаос

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

ЭТО МОЙ ХАОС
ПОЙМАЙ, ПЕРЕДАЙ ВОЛНУ

http://s5.uploads.ru/eks1Z.gif http://sh.uploads.ru/S9z4Y.gif
http://sg.uploads.ru/huqXa.gif http://sg.uploads.ru/z98Uu.gif
собери свои кости, надень на них свои лучшие шмотки —
получай удовольствие, будто животное без поводка и решетки.

      харлин фрэнсис квинзель. имя у нее — острый ржавый крюк, цепляется за рот, а потом выдирать только с губами. имя у нее — чья-то чужая кривая шутка, от которой совсем не смешно. харлин квинзель больше похожа на бездомную собаку — худая, выцветшая, с разбитыми ногами да хрупкими ребрами; даже усилий не потребуется, чтобы переломать их всех одно за другим. в неоновом свете скалящегося готэма острые позвонки харлин квинзель выглядят почти притягательно. джокеру хочется надавить на них пальцами и проверить на прочность. когда тонкие кости трещат, они порождают музыку чистого хаоса, концентрированной человеческой боли.

      харлин квинзель семнадцать. готэм скалится на нее красными губами страшного клоуна, смеется в лицо, норовит не то изломать, не то проглотить. джокер приставляет дуло своего пистолета к пульсирующему девичьему виску и шумно дышит, по-звериному выжидает

      выстрелы горьким порохом оседают на губах

[nick]harleen quinzel[/nick][sign]меня разрывает токсичное зарево
твое место пока что не занято
[/sign][icon]http://funkyimg.com/i/2RLFu.gif[/icon]

+2

2

http://s3.uploads.ru/x8nyE.gif http://sg.uploads.ru/7kpxF.gifМне кажется, много снежинок одинаковых…
и много одинаковых людей.

На городских улицах никто не ищет ответов.
Надежды втоптаны в грязь, от них осталась шелуха и блестки бесполезного конфетти.
Никто не задается вопросами о смысле собственного существования.
Зачем?
Смысла нет, как нет и бога. Листовки с призывами поверить в близкую кару господнюю, мокнут в холодных и грязных лужах. В Готэме давно не верят в богов /совершенно любых, даже вуду/. Их заменили красивые зеленые бумажки с уродливыми портретами важных мертвых дядек. И священники по вечерам пьют в замызганых барах дешевый бурбон, даже в них веры совсем не осталась. Вся она ушла в слепцов и безумцев, на отчаянных сумасшедших Готэм-сити, на всех тех, кто верит в силу собственных кулаков и разума. Разума, погруженного в отчаяние, разума, который больше никогда не сможет вновь встать на ноги...

А люди...
Да что люди.. Что они значат?
Пустые оболочки живущие в тесных коробках, автоматически исполняющие вложенные в них функции, простая биомасса для зарабатывания денег тем, кто был поумнее или просто хитрее. Родились, расплодились и сдохли, а потом снова по кругу. Ничего не значат, ничего не решают, принимают смиренно то, что творит с ними чертов Готэм-сити, потому что иначе не могут. Умишка не хватило, силенок не достало решать за самих себя. Были бы посмекалистей, хоть капельку смелее /безумнее/, давно бы попробовали изменить свою жалкую жизнь. Но не могут. Боятся. Бетономешалка Готэм-сити перемолола в кровавое месиво сотни таких безумцев да храбрецов и люди решают, что простое существование лучше смерти. Люди решают, что лучше валяться в грязи, чем в ней подыхать /хотя вот второе все равно неминуемо/. Люди думают.... Хотя какие они люди...?
Просто перхоть.
Пыль.
Прах из труб крематория, что выдувает в мрачное небо и ветер несет его прямо над городом, чтобы через минуту просто стать частью той грязи, в которой родились, плодились и сдохли Они.. Те, кто существует в пределах Готэм-сити и так не набрался достаточной смелости чтобы сойти с ума...

Мрачненькая картинка получается, не так ли?
Время года - начало сентября, должно быть тепло и уютно, еще по-летнему солнечно. Но по прогнозам - сплошная гроза. Непогода в Готэме - привычное дело и гоняет ветер желтые осенние листья, а люди говорят, что в этом городе всегда дождливо и холодно, всегда дует этот проклятый промозглый ветер...
Это и правда так.
Скрипят ржавые петли металлических заборов, истошно лает дворовая псина, проколотый мячик мокнет в луже и от подворотен ужасно разит помоями, ветер гоняет туда и обратно знакомый аромат немытых трущоб и примешивается к запаху дорогих духов продажных леди, что спят со своими богатыми папиками за горстку дорогих побрякушек.
Знаете...
Этот мир устроен удивительно просто.
В нем есть одна устойчивая величина /я читал, она не меняется с древних лет/, так вот, имя той Величине - Золото. Королева, мать его, всех металлов. Золото. А вы знаете, что оно столь мягкое, что из него можно лепить голыми руками, шить самые дорогие одежды или, оно никогда не ржавеет? Стоит только вспомнить периодическую таблицу и все сразу становится на свои места. Aurum. "Сияющий рассвет". "Свет восхода Солнца". Красиво, не правда ли? Один из первых открытых металлов, одно из главных достояний человечества, сводившее с ума, признающее любую кровь. Золото - это все, что когда-либо интересовало людишек и именно за него можно купить все на свете и продать тоже.
Забавно.
Если бы я верил в Дьявола, то я определенно бы сказал, что его второе имя Золото. Но разве можно так обижать благородный металл, когда он уже давно и прочно занял место Первого Бога, появился даже куда раньше многих других.
Ахахахаха.
Хотите еще одно свойство?
Золото может раскрасить в яркие цвета даже самые мрачные ночи Готэма.
Хотите докажу?
Тогда смотрите внимательно.

...

Сумка набитая золотыми слитками рухнула на стеклянный столик и с треском провалила его. Стекло обрушилось на дорогой ковер цвета ментола и молодой мужчина с ярко зелеными волосами громко рассмеялся, плюхнувшись на кожаный диван. Он смеялся долго, щурил глаза до узких щелочек, блестел ими в сторону сумки набитой золотом и разбитого столика. Конечно же он помнил, этот странный зеленоволосый господин, что хозяин мебели гордо называл несчастный предметик антиквариатом и дорожил им как собственной доченькой. Впрочем, мистер надеялся, что все-таки доченька ему нравилась больше. Хозяин же, впрочем, старался не обращать на поведение своего гостя внимания, был предельно вежлив /если не считать гримасы отвращения на потной морде/ и все глаз не мог отвести от сумки.
- Ох... ах, - зеленоволосый мистер едва дыша вытащил из кармана темно-фиолетового пиджака нежно-белый платок, помахал им вокруг своего лица, на белых губах расплылась довольная улыбка. Мужчина закинул ногу на ногу, вытащил из портсигара длинную черную сигаретку, при этом тихо хихикая и охая, что-то проговаривая самому себе. - А не....? - Вопрос его оборвался об услужливо подставленную зажигалку громилы в клоунской маске, что отставив в сторону калаш, склонился к своему странному господину, помогая прикурить сигарету. Мистер в ответ расплылся в новой /довольно отвратительной/ улыбке, выпустил круглые кольца дыма к потолку, сложив губы трубочкой, а после наконец чуть успокоился. Во всяком случае безумный блуждающий взгляд стал хоть каплю осмысленным.
Обладатель ментолового ковра и кожаного дивана сложил руки на животе и его толстые губы дрогнули в нервной улыбке.

"Ах, какой недостаток для образа! Ему надо бы для полной красоты еще пригладить своими пухленькими ладошками жиденькие волосы на лбу..."

- Итак, мистер.. Джокер...

Зеленоволосый взмахнул руками, рассыпал пепел на ковер и вновь рассмеялся.
- Ну что вы, что вы как к не родному?  Можно просто мистер Джей.
Странное у него было лицо. Молодое. Почти что красивое. Ровные ряды идеально белых зубов, правильный овал лица,  очерченные скулы, прямой нос... и отсутствие всякой растительности на лице, красные воспаленные глаза /ядовито-зеленые, удивительно злые/, вокруг них пульсировали алые венки, синели темные круги.. Но самым уродливым и неестественным казались зеленые волосы. От Мистер Джея пахло химикатами, больницей и проблемами. Говорили он занимался наркотой, еще что недавно он совершил ряд дерзких ограблений и забрал из хранилищ все запасы золота... Пропал ненадолго, а потом вновь появился с парой жутковатых интервью и громким удушливым смехом. Во всеуслышание говорил улыбающийся клоун о том, что не имеет смысла заявлять о себе, если не делать этого громко. Говорили, что это он взорвал мэрию. Было похоже на то. В конце концов взрыв был мощным, с фейерверками, свистом и конфетти. 
"Будто раковый больной, полный псих. За ним охотится Бэтмен." - Хозяин сглотнул и кинул еще один жадный взгляд в сторону золота мистера, что так добродушно разрешил называть себя Джеем.  "Если бы не это, ни за что бы с ним не связался. Но какой еще идиот отдаст такую сумму за это паршивое местечко?"
- Мистер.. Как вас там? Мистер Олдридж, - Джокер выдохнул облако дыма прямо в лицо своего собеседника и расплылся в новой улыбке, обнажив сверкающие зубы. Его собеседнику показалось, что он видит в них собственное отражение: влажное, с блестящим лбом и жировыми складками  на подбородке. - Значит вы согласны? Мы подписываем эти чертовы бумажки? Признаю, я совершенно не люблю эту волокиту.
Хозяин торопливо закивал, сглотнул и протянул пальцы к ручке, что заботливо подал ему улыбающийся клоун.
Что-то кольнуло его в ладонь, но он совсем не обратил внимания. Ручка была отчего-то влажной и скользкой, но мистер Олдридж совсем не придал тому особого значения. Он подписал документы, отдал ручку Джокеру, что поставил вместо росписи дурной улыбающийся смайлик и посмотрел на золото.

Прощание вышло коротким.

Бывшего владельца нескольких зданий Готэма радушно похлопали по спине, поблагодарили за сделку. Он с трудом поднял сумку, подивившись тому, как легко с ней обращался куда более тонкий Джокер, а потом вышел из своего бывшего кабинета. Он еще помнил как чесалась ладонь, помнил липкий пот и желание уехать как можно подальше отсюда. На Мальдивы, быть может? Или еще куда... Где тепло, солнечно, океан за окнами и никаких проблем.
Мистер Олдридж вышел за ворота, сделал несколько шагов по улице и упал как подкошенный, так и не дойдя до собственной машины. Какая-то женщина рядом истошно то ли завыла, то ли заорала. Случайный прохожий в широкой шляпе поднял сумку бывшего хозяина нескольких зданий в Готэме, а потом скрылся в толпе.
На следующий день, в газетных некрологах, появится маленькая заметка о странной смерти богатого господина. Жалеть о нем особо не будут. А наследники, оставшиеся без изрядной части состояния, распродадут его остатки и уедут. Не на Мальдивы, конечно...но какая теперь уже разница?

...

- Мне не нравится.
Пришлось скривить губы капризно и жалостливо, то ли таким образом соболезнуя страшненькому ночному клубу, то ли самому себе за то, что приобрел /хихи/ эту недвижимость.
- Один из самых популярных клубов, босс. -  Высокий плотный мужчина с квадратным лицом смотрелся удивительно комично, когда пытался улыбаться. У него не хватало одного переднего зуба и был дважды сломан крупный нос. Это Арчи. Мой помощник. Дубина. Бабник. Барыга и сутенер. Так себе собеседник. Зато мышцы железные и голова тоже. Не дурак он, конечно, во всяком случае лучше большинства клоунов, собравшихся под моим крылом, но все равно грустненько. Приходится опустить уголки губ еще ниже и задумчиво уставиться на танцующих людей внизу.
Ничего забавного.
Просто людишки дергающиеся под музыку, кричащие ей в такт и прыгающие на месте. И почему я только решил, что приобретение этого местечка будет отличной идеей? Ах дааа, из-за экзистенциальных вопросов и простого человеческого желания иметь дом, который можно взорвать, если что-то пойдет не так.
Смех срывается с губ каркающий, булькающий, совершенно идиотский. Я качаю головой и сдвигаюсь в сторону, чтобы луч света не падал на глаза. Ни к чему сейчас чтобы слухи обо мне, как о новом владельце клуба, распространились слишком быстро. И дело совсем не в моей безопасности, о нет, просто не хочется, чтобы это уродство ассоциировали со мной. Тут должно быть ярко, пестро, живо и весело, а не, а не.... а не вот так.
- Мне не нравится. - Все же приходится повторить и задумчиво потянуть себя за галстук-бабочку, в попытке оттянуть удавку подальше от собственного горла. - Завтра же закрывайте здесь все, убирайте эти идиотские декорации и позовите кого-нибудь.. кого-нибудь кто разбирается в строительстве. Хочу здесь все переделать.

Смеюсь и кривляюсь, хлопаю по плечу Арчи  и спускаюсь по лестнице вниз к черному входу.
Стоило и правда обдумать как облагородить это местечко, кажется здесь есть обвалившиеся тоннели, вроде как должна была быть ветка метро.. Может стоит этим воспользоваться? В конце концов не далек тот день, когда Бэтмен все же решит сыграть со мной во что-нибудь стоящее. Придет ко мне, а я совсем не подготовлен. Ахахаха. Мне даже нечего ему будет предложить!

Прихватываю шляпу с барной стойки, поправляю пиджак, скрывая кобуру новенького кольта и толкаю ногой неприметную дверцу.
Уааа-у, какоооой вид!
За нарядным фасадом здания в центре города, скрывается обычная клоака, осколок промзоны, который почему-то так и не разрушили. Черные глазницы окон с выбитыми стеклами таращатся с безмолвной болью на Готэм, хранят секреты тысяч несчастных наркоманов, подохших в замусоренных коридорах этажей. Странно что здания так и остались пустовать.. Может они тоже теперь принадлежат мне?

Отвлекаюсь, принюхиваюсь, чувствую тонкий запах травки. Не приятный, просто... характерный.
Пинаю жестяную банку, достаю из кармана портсигар и стучу черной сигаретой по золотой крышке. На ней крупная буква J в короне. Еще одна деталь нового образа, куда более яркого, нежели предыдущий.
Хлопаю себя по брюкам, морщусь недовольно. Вот незадааача!
Приходится пройти пару шагов, оглянуться по сторонам и наконец заметить притаившуюся девчонку.
- Эй, мелкая! - У нее глаза большие, блестящие. Ну-ну, сладкая, в первый раз клоуна увидала? Неужели тебе в детстве таких не приглашали на праздники? Ну... может не таких, чуть похуже, но все-таки... Улыбаюсь ярко, широко, взмахиваю рукой, подзывая к себе. - Зажигалку дай. Пожаааалуйста.

Смех срывается с губ привычно, невольно, по любому поводу. Иногда, только представьте, я еще вспоминаю, что раньше веселье казалось мне странным, не логичным. Теперь таковым кажется мне весь оставшийся Готэм.
В тонких пальчиках все же мелькает огонек, я подношу сигарету к нему, а глаза все равно возвращаются к девушке. Приходится даже чуть-чуть наклониться, чтобы лучше рассмотреть ее настороженную мордочку. Смешная. Насупленная. Узнала меня, дааа?
- Ммммм... - тяну звуки в тонкую леску, дергаю носом, будто принюхиваюсь и приближаюсь еще немного. Так, чтобы отвернуться не было никакой возможности, чтобы лица застыли напротив друг друга. А она - невысокая совсем, хоть ноги длинные. - Ты не похожа на местных девочек. - Я кидаю взгляд на запястье и вновь поднимаю глаза на незнакомую крошку, затягиваюсь глубоко и дым медленно выходит из приоткрытого рта. - И врядли тебя пропускала охрана...
В шальных безумных глазах пляшут искры.
Джокер нашел себе новую игрушку, новую маленькую глупую игрушку. Джокер нашел себе куколку. Она, правда, слишком маленькая, чтобы с ней позабавиться, но совсем без мозгов. Еще бы! Разве хорошая девочка пришла бы в такое место? АхахахахАхаАХах...
Если стукнуть ее, наверное звук будет гулкий...
- Так как ты сюда попала, сладкая? - Я почти мурлыкаю, улыбаюсь ласково и участливо.
Крошка, крошка, скажи мне, сколько тебе лет? Ты уже достаточно взрослая, чтобы гулять по ночам? Что скажет твой папочка, если узнает, что его девочка больше никогда не вернется домой?

Если его девочка навсегда позабудет дорогу домой...

[nick]Joker[/nick][status]я старался как Бог![/status][icon]http://s3.uploads.ru/oHZ78.png[/icon]

+2

3

https://i.imgur.com/3D9Xn8k.png https://i.imgur.com/jPpGsIR.png https://i.imgur.com/97zkJcK.png
з а м и н и р у й
украшенные драконами песочницы
моего        детства

[indent] Харлин Квинзель сравнивает свою жизнь с горой. У подножия дышать легко, просто, бежать вперед, не касаясь земли, не давясь собственными же легкими, играть в салки с ветром, заливисто смеяться, сверкая острыми зубами. Думать быстро, точно скальпелем вспарывать кожу. На склоне тяжело, цепляться приходится пальцами за голые камни, но, если перебороть себя, можно будет добраться до вершины, где солнце расплавленным языком лижет верхушку горы, словно пломбир из вафельного рожка. Пока Харлин Квинзель ребенок, она сравнивает свою жизнь с горой и думает, что обязательно заберется на самую вершину, чтобы тянуть руки к золотому солнцу.

[indent] Когда Харлин исполняется семнадцать, она понимает — ее жизнь не гора, а глубокая яма, и Квинзель проваливается в нее все глубже и глубже, тонет в вонючем болоте с названием Бруклин, считает мелочь на проезд от школы до дома, и неоновые огни оседают на бледной коже безвкусно и пошло, словно заранее готовят к избитой обочине жизни. Харлин Квинзель в свои семнадцать больше походит на избитую бездомную собаку — разбитые колени наливаются красным (девочка нажимает на синяки, проверяет их срок годности — если болят, значит свежие, если нет, то это лишь почерневшая кровь под тонкой кожей). Харлин сдирает пальцами корки с ран. Сбитые костяшки на руках шершавые, неприятно задевают за гладкие участки нетронутого ссадинами тела. Если поднять руки вверх, до солнца достать, конечно же, не сможешь, но сможешь рассмотреть тонкие ребра, что буграми проступают под бледной кожей. На теле у Харлин Квинзель россыпь синяков (упала на тренировке), ссадин (школьная драка), сигаретных ожогов (мамочка злилась, когда узнала, что харли стянула ее сигареты — теперь они застряли под ее кожей напоминанием, что курение убивает).

[indent] Харлин Квинзель — светлые волосы, избитые колени, худые ноги, тонкие запястья. Она размазывает по тарелке ложкой манную кашу — мать больше готовить толком ничего не умеет, да и это у нее получается паршиво, не спасают даже остатки абрикосового варенья, которые удалось выскрести из банки. Мать скалится недовольно, затягивается сигаретой (у харлин ожоги под кожей ныть начинают, ерзать), говорит, чтобы не налегала на сладкое — тебе еще на тренировку. Мать называет дочь ласково Харли, а та только крысится про себя, кривит бледные губы.

х           а           р           л           и
звучит слащаво, приторно, пошло
словно     имя     уличной    шлюхи
х           а           р           л           и
ягодной  жвачкой  липнет  к  зубам
языком              не           отодрать

[indent] Харлин не говорит, что перестала ходить на гимнастику с тех самых пор, как тренер ласково называл ее котенком и сжал бедра до багровых отметин. Квинзель потом по ночным улицам возвращалась, глотая острые слезы, теперь она этих синяков стыдится, в зал не приходит, только шляется по улицам Нью-Йорка от дома к дому, рассматривает рекламные билборды — они обещают лучшую жизнь, но только где-то явно не здесь. Квинзель ловит себя на мысли, что даже в Готэме лучше, чем в Бруклине. Бруклин ломает изнутри, выламывает все кости, скручивает мышцы, выворачивает сухожилия, чтобы потом смотреть, как люди от боли корчатся. Здесь проще достать героин, чем еду, проще верить в силу бейсбольной биты, грязного кастета, чем в светлое будущее. В будущее здесь верить вообще не получается. Ни у Харли, ни у кого-либо другого. Харлин Квинзель Бруклин ненавидит искренне так, до скрежета зубов, до сжатых ладоней, но каждый раз оказывается заперта в нем, и неоновые огни Нью-Йорка лижут бледную кожу, искушают сладкой жизнью за пределами гетто. От вони грязных улиц не спасают ни краденные духи, ни фруктовая жвачка (тоже краденная из магазина все за доллар). Бруклин застревает внутри, его сдирать приходится вместе с кожей и кровью, но в доме Квинзель отключили водоснабжение за неуплату. Харлин приезжает мыться к школьной подруге, а там ванная комната такая чистая, белая, что пачкать Бруклином как-то неловко.

[indent] Харлин Квинзель семнадцать, и пока мать в соседней комнате за стенкой разбавляет амфетамин в бутылке с дешевым пивом, Харли пересчитывает скопленные деньги. Все ее вещи умещаются в один рюкзак, с которым та сбегает из родного дома. Потому что дом этот не дом для нее вовсе, а только стены, что наваливаются, давят, мешают вздохнуть полной грудью, расправить отравленные грязью и сигаретным дымом легкие. Харлин дышать хочет там, где легко, а такое место обязательно существует где-то, но только не здесь, не в Бруклине, не в Нью-Йорке, не в материнском доме. По дороге на железнодорожный вокзал Харли отправляет письмо в тюрьму, пишет папочке, что любит его, что обязательно вернется в день, когда его выпустят на волю, и они вместе будут ложкам есть абрикосовое варенье — оно провалится в пустой девичий желудок и исчезнет в нем, не успевая остаться под кожей на талии и бедрах. Матери Харлин не оставляет и клочка бумаги.

[indent] Денег хватает только на билет до Готэма. По старому телевизору на вокзале показывают короткие сводки новостей — в черном городе неспокойно, там взрывы и стрельба на поражение, там сгорбленный Аркхэм коллекционирует человеческие кошмары. Харлин новости не смотрит то ли потому, что ей совсем неинтересно, то ли потому, что не хочет передумывать и возвращаться домой. Дороги назад у нее все равно нет — мать прибьет, ее гнев страшнее любого теракта, уж лучше сгинуть в окровавленной готэмской пасти, чем вернуться под надзор домашних стен. Харли готова идти даже по шпалам, лишь бы сбежать из родного города; готова заменить одно червивое яблоко на другое.

[indent] В поезде зябко, почти холодно, сколько не грей пальцы дыханием, не кутайся в драную кожаную куртку, все равно не согреешься. Электричка раскачивается из стороны в сторону, гудит монотонно, и каждая миля отзывается глухим стуком колес где-то в грудине, в висках, в кончиках пальцев. Чем дальше от Нью-Йорка, тем, кажется, спокойнее на душе, и жизнь у Харлин Квинзель словно в гору поднимается — в ту самую, из далекого детства. Готэм встречает пустой ночной платформой и порывистым ветром, который иглами тычет в спину, грызет изнутри кости, лижет тонкую бледную кожу щек. У Харлин Квинзель синяки не только на теле, но и под глазами — Готэм тянет к ним пальцем, Готэм пересчитывает чужие ссадины, планирует перекрыть их сверху своими. Перспектива новых синяков не пугает — малышка Харли храбрая.

[indent] Она не помнит, когда в последний раз спала в кровати, зато помнит, как недавно убегала по грязным улицам с ворованными вещами. Харлин Квинзель смеется заливисто, звонко и прямо в лицо черному Готэму, а его это забавляет и злит одновременно. На очередное утро кисельные мышцы едва сдерживаются единым организмом, скрепленные сухожилиями, но и те слабеют, дрожат, рвутся. Харлин тянет руки, сквозь тонкую кожу видит голубые прожилки вен, кровь циркулирует по кругу снова и снова, клетка пожирает клетку, а потом делится, и все начинается сначала. Жизнь умещается не в горный подъем, не в падение, а круговорот клеток и циркуляцию крови.

[indent] Готэм гудит линиями электропередач, и серое небо тянется-тянется застывшей манной кашей над городом. Ветер порывистый все еще бросает ножи в человеческие спины, а сквозняки между домами вгрызаются под кожу, потом холод этот придется везде носить с собой. Кожаная куртка не греет, не спасает. Под курткой свитер, под свитером майка, под майкой выпирающие ребра. Харлин кажется, что согреться ей просто не дано по жизни, поэтому она не задумывается о таких мелочах. В новой компании выброшенных на обочину жизни подростков ее снова все называют ласково  х а р л и, и Квинзель только морщится, кривится, крысится. Готэм забивается под девичью куртку, перестает колоть спину иглами, вместо этого начинает ластиться по-собачьи, лизать ладони — у Харли они давно замерзли настолько, что пальцев уже не почувствовать. В Готэме ничего не меняется, думает Квинзель, Готэм точь-в-точь Нью-Йорк, точь-в-точь Бруклин, и нет здесь счастливой жизни. Дома по ночам, чтобы уснуть, считала синяки, мелочь в карманах, дни до светлого будущего, а здесь то же самое, только спать приходится на скамейках в парке, в чужих машинах. Мелочи хватает на жвачку, пачку сигарет и самую дешевую зажигалку — огонек выдает не с первого раза, только беспомощно шипит. Харли греет пальцы о рыжий язычок пламени, сигареты раздает друзьям.

[indent] В воздухе смешиваются запахи травки и дешевого алкоголя. На корне языка горчит привкус разочарования, Харлин Квинзель заедает его ягодной жвачкой, затягивается наркотиками, чтобы только чувство реальности отбить, отпугнуть от себя подальше. Реальность бьется птицей о ребра, выклевывает голубые девичьи глаза. Харли вслушивается в глупые рассказы друзей о красоте ночного Готэма, под которой скрываются человеческие кошмары, ожившие ужасы. Говорят, там, в элитном районе, где неоновые огни лижут капоты дорогих машин разноцветными языками, где город переливается всеми цветами радуги, а на проститутках белье от Агент Провокатор, дышит пороком и жизнью лучший в городе ночной клуб. Там сливки общества смешиваются с алкоголем, там подают кристальный кокаин, которого больше нигде не достать. Там фиолетовая ламборгини разгоняется до предела, разрывая асфальтовое дорожное покрытие. Харлин слушает байки о Готэме и только заливисто смеется — не верю, брось, ты упоролся. Собеседник злится в ответ — давай поспорим, проберешься в клуб, сможешь спиздить себе любой трофей, если тебя не убьют еще раньше. Харли спор принимает, скалит ровные зубки — ты отдашь мне свой фургон, если я выиграю.

[indent] Все огни в городе приглушены кроме центральных улиц. Харлин Квинзель затягивается травкой в последний раз, а потом берет в руки биту — для смелости. Ей хотелось бы еще иметь складной нож, но у нее в кармане только упаковка желейных мишек. Провожают ее хохотом да улюлюканьем в спину, словно подгоняют вперед. Харли бредет не по центральной аллее, а по задним дворам, по осколку промышленной зоны, и заброшенные дома провожают ее осуждающими взглядами мертвых глазниц — девочка чувствует их на своей коже, или это просто побочный эффект от дешевой травы. Бита в руках оказывается тяжелее, чем казалось с первого взгляда, Харлин ее едва удерживает в руках (ослабевшие запястья дрожат, пальцы не слушаются), чтобы не волочь биту по земле, приходится закинуть ее на плечо. Через десять шагов Харли бросает ее у какого-то дома. Бездомные собаки лают ей вслед. Точно и не знаешь, чего стоит бояться больше — шальной пули, что прилетит в грудь, или собачьих зубов между лопаток.

[indent] Время, кажется, превратилось в жидкость и утекло в сточную канаву. Харлин Квинзель теперь только считает шаги и собственное дыхание. Оно (дыхание) сбито от то ли от страха, то ли от предвкушения. Страха, кажется, больше. По старым высоким заборам тянутся-тянутся нарисованные кем-то зубастые улыбки, они смеются Харли в спину, а вместе с ними заливается Готэм. Перелезть через ограду оказывается проще, чем думалось с самого начала — новый синяк наливается от неудачного падения, в указательном пальце правой руки протяжно воет заноза, Харлин не удается ее вытащить с первого раза. Сначала кажется, что вокруг так тихо, словно вообще никого нет на целые мили вокруг, но потом до истерзанного девичьего разума доносится звук. Посторонний шум смешивается с чужими голосами, порождают страх между тонких ребер Харлин Квинзель, заставляют потерянную девочку прятаться. Харли пригибается к земле, сжимает кулачки так сильно, что остаются красные полумесяцы от ногтей, и даже заноза под кожей уже не болит вовсе. Девичий страх почти осязаем, он на вкус похож на старую жвачку, застрявшую в горле. Харли по началу смеялась, скалилась — это все только глупые байки, чего не придумаешь, когда очередной косяк пускаешь по кругу, и все это вокруг несерьезно, это только декорации. Ей бы учиться прилежно, выходить на стипендию, поступать в университет, строить светлое будущее, а не искать его по старым разбитым тачкам, по темным подворотням. Ей бы учиться, а не скатываться, не проваливаться в зубастую городскую пасть, не вязнуть в болоте, где оживают кошмары и страхи, где от клоунского лица не спасает ни темнота, ни прятки за мусорным баком.
Красные губы тянутся в тошнотворной улыбке, скалятся Харли в лицо, она понимает это не сразу. Реальность достигает ее словно сквозь вакуум, колит исподтишка и метит в самое сердце, но попадает в нервное окончание, заставляет вздрогнуть, как от удара. Квинзель не знает, чего стоит бояться больше — клоунского лица или того, что оно с ней сделает (утащит на дно колодца, выесть изнутри, словно яйцо, и не будет никакого клуба неудачников, которые спасут харли, ее вообще никто не спасет). Она молчит, потому что голосовые связки, кажется, связались в узел, провалились внутрь и утонули в желудочном соке, теперь не отыскать их. Харли достает из кармана зажигалку, но пальцы предательски дрожат, да и сама зажигалка подводит. Огонек рождается только на седьмой раз, и рыжий свет облизывает бледное клоунское лицо. Харли бы списала все на наркотический приход, только, кажется, вся отрава из организма уже выветрелась, а реальность злее в сто крат. Ей кажется, что этого человека она уже видела, только совершенно не помнит где и как, но его образ кошмарной черной тенью застрял где-то на кромке подсознания, а теперь ожил и скалится в девичье лицо.

[indent] — Охрана у тебя дерьмовая, если кто-то вроде меня может пробраться к тебе. — в битве между страхом и напускной дерзостью вторая побеждает и бьет наотмашь хлесткими словами. Страх же проваливается в живот и скулит оттуда. А, может, это всего лишь голод. — Я не местная, ты прав. Девочек вроде меня ставят в плохой пример для подражания. Через этот забор перебраться проще простого, в пару прыжков кто-то вроде меня может оказаться у тебя прямо под боком и что-то спиздить, а этот клуб, говорят, самый лучший в городе. Раз теперь ты знаешь это, я могу уйти, навсегда забывая дорогу в столь элитный район.

[indent] Она пятится назад, но спиной находит только холодную стену. Паника зарождается в горле, ее не проглотить, поэтому приходится маскировать за храбростью, дерзостью, прятать под острым языком — Джокер его отрежет и скормит дворовым собакам, а Харлин Квинзель на это будет смотреть, потому что Джокер найдет это невыносимо веселым. Харли веселья не чувствует вовсе, у нее внутри сплошной липкий страх, и пальцы кажутся уже холодными не от порывистого ветра.

                           готэм на ухо шепчет по-змеиному
                           ты проебалась, малышка харли

[icon]https://funkyimg.com/i/2RLFu.gif[/icon][nick]harleen quinzel[/nick][sign]получай удовольствие
словно животное

[/sign]

+1

4

http://sg.uploads.ru/QCJVb.gif http://s3.uploads.ru/7Nnd9.gifВы не можете представить, как у вас захватит дух
В тот момент, как вас подбросят и вы прямо в море — бух!

Готэм.
Прожженная метка на карте Америки.
Подносишь сигарету к бумаге и она чернеет, покрывается красными горящими разводами по краям и начинает медленно тлеть, распространяясь все дальше. Неискоренимая огненная зараза. Она источает зловоние тысяч пожарищ, сотен крематориев, миллионов черных душ, что были уничтожены в этом городе за годы всей его жизни.
Готэм.
Души, что погибли в тебе, остаются проклятыми навеки. Они не попадают в рай, им не светит красными огнями ад. Даже чистилище не станет для заключенных в тебе мертвецов блаженной дорогой вперед. Все кто попадает в Готэм, остаются здесь навсегда. До скончания времен. Пытаемые, агонизирующие куски разложившегося мяса. Готэм - это билет в один конец на поезд, который никогда не остановится, никогда не придет в конечную точку.

Я люблю тебя, Готэм.

Ночи с тобой самые яркие, дни - слишком мрачные, а веселье - безумное.
Каждый час меняешь свое обличье: подводишь сухие обветренные губы красным карандашом, черные пустые глазницы - разноцветными тенями и на собственную лысую голову натягиваешь парики. Каждый час новый, а все еще до смешного уродливый. Тебя не красят старинные готические здания, не придают лоск современные стеклянные небоскребы, даже сияющий в темном небе знак летучей мыши, и то не привносит во все это безобразие хоть толику красоты. Только пугает сильнее. Хотя бы тем, как реальны стали твои контрасты. Как с тобой, мой драгоценный Готэм, черное становится поглощающим, настолько темным, что даже дымчато-серый на его фоне кажется ослепительно-белым. Ооо, мой драгоценный город, я бы не променял тебя ни на какой другой. В конце концов где, как не здесь, могло зародиться столь яркое безумие? Где еще зло может сверкать такими переливчатыми оттенками, сопровождаться глянцем и блестками фальшивого золота?

Но это не все.
У Готэма есть одна поразительная черта, уникальная, столь не типичная для большинства городов Америки.
Он умеет давать второй шанс. О нет, нет, дело не в бизнесе с нуля когда тебе под полтинник, и не о чудесном избавлении от любых болезней. Готэм умеет дарить новую жизнь, если старую, конечно, принести ему в жертву. И чем выше цена, чем больше потеряешь, тем больше приобретешь. Готэм может забрать все, выпить досуха, а потом возродить из пепла. Знаете, этот город тот еще шутник. Он знает как превратить жалкого неудачника в Короля, как кинуть на дно богатеньких сыночков известных местных фамилий или, скажем, дать столь великую цель, перед которой все прежнее будет казаться сплошной пустотой. И, если вслушиваться, если любить этот город и следовать за ним, обрекая себя на любые жертвы,  он это запомнит. Подобно диким первобытным языческим богам, он наглотается свежей крови, острыми зубами разорвет на куски мясо, а потом одарит своей милостью. Не верите? Тогда посмотрите на эти чертовы улицы, посмотрите. И вы увидите правду. Никакая долина звезд не подарит столько чудес, сколько их совершает Готэм всего лишь за сутки. Ахахаха.

Но ни один бог не является столь непредсказуемым, как этот.

Поверьте, Готэм не дарит чудес и не оказывает милости. Если хочешь чего-то, то готовься драться за это без оглядки, нарушая любые запреты и правила. Будь готов отдать Всё и чуточку больше.
Ты готов?
Мало кто готов...
Если честно, Готэм вообще редко спрашивает мнение хоть кого-то.

Сизый дым распространяется от черного провала рта на свободу, на улицу и к чужой коже. Он щиплет одурманенные детские глазки и, кажется, немного трезвит. Ооо, девочка, да ты никак приходишь в себя и начинаешь осознавать действительность? Ахахаха.
Там, за маленьким каркасом ломких костей трепещет и рвется глупенькое сердечко, оно уже понимает, что попало, оно понимает кааак же сильно попало. Через сколько секунд та же информация доберется до мозга? Лапочка, а ты знаешь, что маленькие девочки не должны курить всякую дурь? Признаюсь, в этом есть моя вина, но в конце концов, я же никого не заставляю, они сами берут эти жуткие таблеточки и пакетики с улыбающимися мордочками. Если честно я подумываю добавить в очередную партию что-нибудь по-настоящему веселенькое и посмотреть сколько малолеток траванется от этой дряни, сколько из них будут смеяться до смерти? Ахахаха! Нееет, никакой жалости. Если кто-то думает, что я не обижаю детишек, то глубоко заблуждается. Дети в Готэме ничем не отличаются от взрослых, только ростом не вышли. Но ты, моя милая, ведь, не местная, так? Я слышу этот жуткий акцент, он оседает микробами у тебя на язычке и коверкает речь. Ооо, этот жуткий акцент. Так говорят только те, кто еще не успел проникнуться жизнью нашей черной дыры, а ты не успела. Что, ждала лучшей жизни? Здесь? Серьезно? Здесь? АхахахахАХАхАХааа!
Смех рвется скрежетом трущегося друг о друга металла. Он заползает в уши тысячами многоногих жуков и те попадают в кровь, чтобы выжрать всё изнутри, распространить заразу по венам, такую, от которой более никогда не отчиститься до конца.
Смех оседает вместе с дымом на по-детски нежной коже и я опускаю глаза, разглядывая разбитые коленки и порванные колготки, старые тряпки и ссадины на руках.
Обычно такие как ты, куколка, если вовремя не начинают понимать эту жизнь, оказываются на помойке. Если повезет, то в качестве трупа.

- Хммммм..... - Я улыбаюсь и поднимаю руки к чужим плечам. Пальцы сцепляются за шеей и я облокачиваюсь на девочку, чтобы склониться к ней ближе. - А зачем им смотреть на детишек? Думаешь если кто-то из них разобьет пару окошек или свою глупенькую головку о стену, то моим лакеям будет до этого дело? К тому же... Они не слабоумные, чтобы так глупо подставляться передо мной. В отличии от тебя, не так ли? - Я показательно отвожу голову в сторону и смотрю за спину девочки, прислушиваюсь к звукам, вожу глазами по замызганным стенам. - И где же они? Где эти "такие как ты"?

Я смеюсь и улыбаюсь. Цокаю языком и качаю головой. За дурным приступом веселья, столь же дурной приступ смешливого гнева. Эмоции в голове раздваиваются и скачут. Я все еще никак не привыкну к тому хаосу, что  поселился во мне, что прилип к внутренним стенкам черепной коробки и выедает червями мой мозг. Кажется, будто в голове постоянно бегают малютки-паучки. Слышишь, солнышко? Ты им нравишься. Они могли бы тебя сожраааать, ахахах.
Рука, что покоилась на чужом плече, исчезает с него. Пальцы вцепляются в чужую шею мертвой хваткой, давят на мышцы, перехватывают гортань, не давая вдохнуть. Раз и правая рука держит опасную бритву. Два - она скользит тупой стороной по чужой скуле. И собственная улыбка будто желает разорвать щеки, из открытого рта срывается дым, пепел черной сигареты скатывается по чужой одежде, оставляя серый след.
- У тебя острый язычок, сладкая. Я могу разрезать твои милые щечки и вытащить его, отрезать и оставить тебе. На пааамять. О нашей встрече. - Бритва скользит от скулы ко рту, меняет свое положение и вот на щеке тонкий аккуратный разрез. Такой легкий, что едва кровь выступает. А я бы мог и правда нажать. Я бы и правда мог тебя покалечить, сладкая. Вот только не так уж я и люблю портить красивые вещи, как это кажется со стороны. Ахахаха. Хотя.... ооо, милая, нельзя так неумело обращаться с собственным язычком. Для этого надо быть либо достаточно сильным, либо просто безумным, а ты... и не то и ни другое. Уголки губ опускаются вниз, на лице клоунская гримаса сострадания. Так родители грустят со своими детками о случайно поломанной игрушке. Ну же, мииилая, не плачь, все будет хорошо. Вот только не у тебя.
И склоняюсь совсем близко к чужим глазам, впитываю их страх будто лучший коктейль на свете, чувствую на коже тонкий привкус дурной обреченности. Замираю, только дышу хрипло, будто едва сдерживая звериное рычание и клокочущее безумие.
Раз...два...три
- Аха-ха-ха-Хаааааа.
Скрип старой мочалки по проржавевшей трубе.
Смех звучит пародией на самого себя.
Но бритва прячется в карман, я отпускаю горло, чтобы тут же обнять девочку за плечи и сладко ей улыбнуться.
Оо, куколка, ты же не испугалась? Ты же у нас бесстрашная! Неужели ты думаешь что Джокер обижает глупеньких девочек? Ахахаха.

- Нет, котенок. Не спеши. - Выкидываю сигарету, цокаю языком и качаю голой. - Я снял тебя с дерева и теперь ты пойдешь со мной. Я хочу посмотреть как ты будешь изо всех сил цепляться лапками за свое жалкое существование. Спорим будет весело, ммм?

Из металлических тисков никуда не деться. Попав под колеса поезда, что мчится в никуда, остается только смириться, милая. Однажды ты поймешь, что безумию нельзя противостоять. Зато им можно наслаждаться.
Однажды поймешь. Если доживешь.
Но лично я думаю, что через пару месяцев, от силы пол года, найду тебя вон у тех самых баков, где ты пряталась.

Мы возвращаемся обратно в клуб.
Лакеи смотрят на своего босса и расходятся в стороны пропуская. Там, чуть дальше, широкая квадратная арка в сверкающих лампочках, а за ними - просторный зал на несколько уровней, шлюхи и наркоманы, богатенькие детки и папочки с дочурками, некоторые из них, пожалуй, ничуть не старше моей новой игрушки.
Музыка бьет по барабанным перепонкам диким грохотом, басами и электронщиной, а еще голосом диджея /чувак, ты там уже не кончи, пожалуйста, от осознания собственного великолепия, аппаратура дорога мне как память, ахаха/, что миксует треки в каком-то извращенном, даже для меня, стиле.
Плевать, я машу рукой Арчи и веду свою куколку по коридору в кабинет.
Разломанный столик уже вынесли, а вот ковер пока оставили. У него такой успокаивающий цвет, не правда ли?
Дверь за нами захлопывается, музыка становится едва слышной, только стенки чуть заметно дрожат от басов. И я в который раз ловлю себя на мысли что хочу тут все поскорее разнесли. Мне. Не. Нравится.
Сажусь на письменный стол, щелкаю пальцами и Арчи подает бокал абсента, что я так благополучно забыл в руках у своего помощника. Другой рукой наконец расстегиваю галстук-бабочку, она падает мне на грудь дохлой змеей и начинает нравится гораздо больше.
В мутном электрическом свете кабинета куколка смотрится совершенно бледной и еще более тоненькой, чем казалась на улице. О, сладкая, а где же твоя спесь? Начинаю по ней скучать.
Склоняю голову к плечу, улыбаюсь и разглядываю девчонку.
О, милая, я бы тебя с радостью отпустил, но, видишь ли, мне тебя сам Хаос послал. Он прямо-таки в ручки отдал тебя, золотце. А я такими подарками не разбрасываюсь.

- Принеси котенку молока. - Приказываю Арчи и тот выходит из кабинета с кивком головы. Умница. Обошелся без лишних вопросов.

Бокал со стуком опускается на стол, я скрещиваю ноги и устраиваюсь поудобнее.
В голове могильными червями ползают смутные, еще не сформировавшиеся, идеи. Мысли, которые щекочут голову. Мысли, которые мешают спааать.

- За соседней дверью - уборная. Ты можешь разбить себе голову о стекло или попытаться удавиться, если так больше нравится. А еще можешь вымыть лицо и прийти в себя. Когда закончишь, то ты расскажешь мне как тебя зовут, как оказалась в городе и почему.

Киваю головой на дверь, отпуская куколку, а сам спрыгиваю со стола и подхожу к окошку. Вид на лучшие заброшки города, честное слово.
В Готэме они преследуют. От них не скрыться даже на самых высоких этажах элитных небоскребов.
Просто Готэм - одна большая заброшенная свалка. Взирает черными пустыми глазницами, поблескивает разбитым стеклом.
Как-то так вышло, что об это стекло люди режут собственные шеи, насаживаются горлом на грязные осколки и улыбаются.
Не знаю в чем тут дело. Но если бы мне предложили уехать, то я бы взял Готэм с собой...

[nick]Joker[/nick][icon]http://sh.uploads.ru/E02xu.png[/icon][sign]Load up on guns and bring your friends
It's fun to lose and to pretend
http://s8.uploads.ru/qFDvK.gif
[/sign]

+2

5

https://i.imgur.com/0UvHwZq.png https://i.imgur.com/kwOLgsn.png
и вокруг только тернии, тернии, тернии,
блять, когда уже звезды?

[indent] У Харлин под кожей рой муравьев, жалящих пчел. Они ерзают-ерзают, больно кусают, норовят выбраться наружу и разлететься. Тогда у Харлин ничего не останется кроме избитых коленок, содранных костяшек пальцев, прокусанных губ. У нее внутри нет ни черных демонов, ни шипящих змей, нет ни веры, ни уверенности, ни личного храма. Харли помнит религиозные книги, которые читала мама. Помнит старые притчи, покрытые плесенью, но приевшиеся где-то внутри сознания, помнит передачи по старому телевизору, который комкал все звуки, выкашливал их, смешивал с помехами, но его все равно смотрели. Харлин Квинзель едко шутит, что бог умер внутри ее пропитанного подростковой озлобленностью сердца, задохнулся в едкой сигаретном дыме. Нет бога, потерян он, нет ни веры, ни храма, только в черном Готэме Харлин Квинзель находит дьявола. Он смотрит на нее сквозь червоточины зрачков чужих мутных глаз — в них едкое веселье, от которого становится не смешно, но страшно, почти физически невыносимо. В Готэме Харлин Квинзель находит дьявола, стоит перед ним, дышит с ним одним воздухом, задыхается в сигаретном дыме, пытается отыскать внутри себя опору, уверенность, стальной стержень, но находит только холодное ничто, зудящий рой муравьев и жалящих пчел. В Готэме Харли нашла дьявола, и он скалится ей в лицо.

                       а внутри у нее нет даже божьей тени
                       нет света, нет спасения, нет надежды
                       только неоновые огни да сигаретные ожоги

[indent] Харлин Фрэнсис Квинзель в своей отчаянной дерзости похожа на бездомную собаку. Одежда свисает с нее клочьями, кожа разодрана, сквозь свежие ссадины проступает багровая кровь. Харли скалит зубы на Джокера, щерит клыки, пятится назад, опускает голову. Дворовые собаки в Готэме заходятся лаем, сверкают пожелтевшими клыками, Харли же может только скулить, отходить назад, прижиматься к земле, пытаясь отыскать спасения, но его не будет. Если Харлин Квинзель — бездомная собака, Джокер ей разорвет пасть, выломает когти, прострелит голову. Джокер будет тушить сигареты о гладкие девичьи бока, выворачивать ребра, использовать грудную клетку малышки Харли в качестве авторской пепельницы.

[indent] Страх путается в тонких белых волосах, оседает на коде сизым сигаретным дымом. Он застревает у Харли в глотке — не вздохнуть, не проглотить, не сплюнуть — и дышать становится невыносимо то ли от удушливого страха, что внутри клокочет, ерзает, скулит, то ли от наваливающегося на тонкие плечи (они дрожат, скрипят, ломаются) Джокера. Холодный ком проваливается глубже, смешивается с животным ужасом, с девичьей дерзостью, точит зубы о кости изнутри. Харли понимает — ее везение длилось слишком долго, теперь время платить за удачу, за счастливые лотерейные билеты, и не Джокер наваливается на девичьи плечи, а сам Готэм. Он шипит, зудит, лает бездомным собаками, норовит сгрызть лицо, раздвоенным языком лижет бледную кожу, и каждое прикосновение, что сигаретный ожог. Харли платить за удачу, откровенно говоря, нечем. У нее пустые карманы, а в ладонях только зажигалка да короткий обломок собственного же ногтя. У Харлин Фрэнсис Квинзель ничего нет — ни снаружи, ни внутри, она все растратила, раздала, проебала, теперь осталось только глупое пугливое сердце, тонкие ребра, острый язык. У Харли в ладонях лишь собственная скудная жизнь, да и ту она, кажется, по крупице теряет, ее Джокер заберет себе в карман, она там смешается с сигаретами, таблетками, пистолетными пулями. Джокер заберет у нее все, что осталось, и трижды проклятый Готэм будет урчать линиями электропередач над человеческими головами.

[indent] От чужого голоса, кажется, рябит в глазах. Харлин моргает с осторожностью, словно боится провалиться в темноту пускай даже на короткую долю секунды. Если смотреть на Джокера прямо, то, кажется, уже не так страшно. Если заглядывать в его глаза, то обязательно утонешь в них, провалишься в щелочную среду, захлебнешься кислотой и сточными водами, поэтому Харли взглядом ведет по чужому лицу, губам, плечам, только в глаза старается не смотреть. Паника настигает ее болью, что вворачивается в висок от напряжения, гулом собственного сердца прямиком в уши, холодной сталью опасной бритвы, что скользит по коже в акте чужой забаве. Паника связывает девичий язык в узел и заталкивает его в красную глотку, сильнее стягивает на шее петлю из обреченности и мужских крепких пальцев, услужливо предлагает самой собирать все звуки, что застряли внутри, запутались в голосовых связках. Если Харли этого не сделает, Джокер возьмется за это дело сам, будет разрезать девичью глотку, искать в крови и свернутом языке всю храбрость и дерзость.

[indent] Паника достигает своего пика в момент, когда чужое хриплое дыхание оседает на бледной коже, и из красных-красных губ рвется наружу противный смех. Он вспарывает слух, забирается в мозг, отпечатывается бледными шрамами на границе сознания. Харлин думает, что теперь по ночам ей в кошмарах ей будет снится именно этот смех и красные губы, опасная бритва и сигаретный дым, что застревает в глотке. Сердце внутри уже не гудит, не бьется, оно срывается с места, проваливается в пустоту, прячется где-то под желудком. Харли его совсем не чувствует, не слышит. Она вообще ничего не слышит — ни дворовых псов, ни гула проводов, ни городской суеты, все остается где-то далеко, за тонкой границей липкого страха, чужого личного ада, и весь мир проваливается в вакуум, сужается до единственной крохотной точки, в центре которой существует только Джокер, металлических смех, багровая паника, вворачивающаяся в висок старым тупым штопором.

[indent] Харлин не чувствует ничего. У нее внутри только раскатистый клоунский смех над самым ухом, чужое дыхание на коже. У нее сухожилия внутри разваливаются, расслаиваются, не желают держаться целым организмом. Мышцы набиты ватой да асфальтовой крошкой, и каждый орган изнутри наполнен ледяной водой из сточной канавы. Ничего внутри, ничего вовне. Харли только чувствует, как проваливается в кроличью нору, и опорой становится лишь каменная стена на спиной — девичий хребет, кажется, не выдерживает, хрустит, перетираются позвонки друг о друга. Чужие больные глаза затягивают Харли, топят, душат в панике и страхе, в остром чувстве неотвратимости. Джокер забирает у Харли весь дурман из крови, заменяет его битым стеклом реальности, пускает по тонким венам, пусть изнутри острыми гранями вспарывают, разрезают. Готэм тысячью глаз смотрит на Харли, ждет чего-то, улыбается красным клоунским ртом, скалится в лицо. Харлин Квинзель помнит, как Готэм на вокзале встречал ее красивыми фразами, придуманными кем-то совершенно другим, чтобы только наивные люди верили, будто бы в черном городе можно отыскать что-то хорошее, взять в банке кредит на счастье. Железнодорожный вокзал обещал, что в Готэме Харлин Фрэнсис Квинзель сможет перестать быть малышкой Харли. На деле оказалось, что в Готэме Харлин сможет стать лишь жертвой в чужих руках.

[indent] Из крепких пальцев не вывернуться, не вырваться, не спастись. Только если распороть свою же плоть, часть ее оставить в чужих ладонях — забирай на память, только позволь спастись. Джокер сдавливает в руках не тонкие плечи, но само девичье сердце, выдавливает из него всех муравьев, озлобленных ос, и где-то под ребрами разливается тягучая монотонная боль, точно жилы из тела вытягивают, наматывают на палец, проверяют на прочность. Харли проверку боится не пройти, потому ладони сжимает так сильно, что ногти оставляют красные отметины, рвут кожу до крови. Харлин не обманывается, не пытается отыскать надежду в ночном черном городе. Среди ярких неоновых огней ее просто нет, она (надежда) ослепла и потерялась где-то, свалилась в канаву, теперь ее не отыскать вовсе, бездомные собаки обглодали ее труп. Харли знает об этом. Знает, что ее везение закончилось здесь, что дальше не будет ничего хорошего. В газетах пишут — в Готэме никогда не бывает ничего хорошего, Харлин Квинзель не верила, теперь на собственной шкуре узнает. Джокер золотые правила города вырежет на молочной коже, а в Нью-Йорке даже не узнают, что случилось с Харли.

[indent] Колени дрожат, ноги не слушаются. Страх селится под коленными чашечками, грызет мышцы, стачивает собственные зубы. Харлин ступает по земле с трудом и на каждом шаге ей кажется, что она проваливается во тьму все глубже и глубже, вязнет в нефтяном жирном пятне и совсем скоро совсем задохнется. Клубная музыка смешивается с собственной паникой, и сердце начинает попадать в ритм оглушающих басов. Харли пытается вырваться из чужих рук, потеряться в толпе, проскользнуть между людей, сбежать прочь, но крепкие пальцы сильнее сжимают тонкие плечи — косточки вот-вот не выдержат да сломаются. Новые синяки распускаются цветами на коже, к ним не привыкать, Квинзель скроет их под футболкой, рубашкой, никто не увидит.

                       ей говорили — если проберешься внутрь,
                       сможешь забрать себе любой трофей,
                       если только не поймаешь шальную пулю
                       харлин кусает губы, судорожно выдыхает —
                       сейчас в качестве трофея она хочет забрать
                               свою    жизнь

[indent] Джокер смотрит на нее долго, пытливо. Его взгляд пробирается под девичью кожу острыми мясницкими крюками, рвет снова и снова, под его взглядом становится невыносимо почти на физическом уровне. Джокер словно вспарывает молочную кожу, прячет внутрь могильных червей, а потом проверяет — что будет дальше. Дальше будет только болезненное веселье на острие ножа, Харли это отчетливо понимает. У нее не хватает концентрации, чтобы осмотреться вокруг. Сердце проваливается, дыхание пропадает, колени подводят. Пытается отыскать внутри себя дерзость бездомной собаки, озлобленность, отчаяние, всю девичью спесь, только внутри, кажется, ничего не осталось кроме холода, страха и вязкой пустоты.

[indent] Когда Джокер говорит, его голос вибрирует где-то в центре сознания, скрипит старыми пружинами, изломанными костями. Харлин пытается отыскать в себе силы, чтобы ответить хоть что-то, произнести хоть слово, только всякие звуки в горле пропадают, обваливаются, рассыпаются першением в горле. Мгновения длятся непростительно долго, Харли только пытается вернуть сердцу сбитый ритм, придать твердость своему же позвоночнику прежде, чем проскользнуть за чужой спиной, скрыться за дверью, выдохнуть резко и рвано. Иллюзия безопасности изнутри щекочет нервные окончания. Харли закрывает глаза и под сомкнутыми веками видит клоунское лицо, чувствует на себе чужой острый взгляд. Реальность настигает ее именно здесь, накрывает с головой, забивается в уши, скручивает желудок в тугой узел, проталкивает его в глотку. Осознание реальности приходит с чувством тошноты.

[indent] В холодной воде не отыскать спасения. Харли опускает лицо, смывает с кожи грязь и остатки растекшейся туши. Делает только хуже, разводит черноту под глазами, лишний раз подчеркивает синяки. Время тянется вязкой патокой, но Харли чувствует, как совсем скоро короткой передышке наступет конец. Свои изломанные кости приходится сращивать самой, собирать себя по кусочкам, подстраиваться под острые грани реальности. Побега не будет — окно в уборной слишком маленькое, даже гибкая Харлин Квинзель не сможет протиснуться в него. Спасение можно отыскать лишь в собственной смерти, только девочка из Бруклина слишком привыкла цепляться за жизнь пальцами так крепко, что белеют костяшки пальцев, привыкла царапаться, кусаться, биться, лаять бездомной собакой. Харлин Фрэнсис Квинзель привыкла выживать — Бруклин обучил ее этому с детства, вбивал знания палками да камнями, закреплял чужими ладонями на собственном теле. Под тяжестью Готэмских улиц Харли ломаться не хочет, а потому сращивает свои кости, подстраивается, тянет воздух носом, чтобы только успокоить нервы, проглотить всю панику, а страх обратить в стальной прут, которым сможет подпереть непрочный позвоночник. Выдыхает ровно. Для выживания нужно, чтобы все внутри болело да разрывалось на части, только тогда чужая боль не будет заботить вовсе. Совесть переоценена, ее следует выбросить, тогда жить станет в разы проще. Харли комкает бумажное полотенце, выбрасывает его в урну. И выходит за дверь, сталкиваясь взглядом с Джокером. Ей кажется, когда он смотрит, то словно выскабливает из нее всю жизнь, вытягивает наружу каждый спрятанный в тени ребер страх. От этого ощущения становится не по себе, тогда Харлин проглатывает его.

[indent] Она опускается на соседнее кресло, подгибает под себя ногу. Получается неудобно, но больше она не шевелится, словно бы шанс сесть удобно был только один, и Харли его упустила, теперь придется терпеть и чувствовать, как затекают мышцы, как неудобство впивается иглами в кожу. Но даже это лучше холодных глаз Джокера. Низ живота все еще сводит. Время непростительно затягивается, Квинзель чувствует чужое раздражение, слышит хриплое зверинное дыхание. Готэм недовольно рычит над самым ухом, а у Харли нет ничего, чтобы предложить этому городу в обмен на свою же жизнь.

[indent] — И что же я должна рассказать? — первые слова она вытягивает из своей же глотки собственными пальцами, поддевает их ногтями, делает все, чтобы только не дрожал предательски голос, чтобы страх остался где-то внутри, но наружу не высовывался, только тогда девочка сможет выжить. — Я приехала в Готэм, потому что денег у меня хватило только на билет до этого города. Свалила из Нью-Йорка, потому что казалось, что даже здесь лучше, чем в Бруклине. А зовут меня Харлин. Харлин Квинзель.

                       она заранее знает — джокер обязательно назовет ее  х а р л и
                       харли — типичное имя для актрисы из сладкого порно
                       харли — отдает на языке конфетной приторностью
                       харли звучит лучше, чем харлин фрэнсис квинзель

[indent] Собственное имя цепляется за губу рыболовным крюком, рвет уголок рта. Его хочется скомкать и выбросить, проглотить и больше никогда не произносить вслух. Харлин Квинзель — звучит глупо, смешно, словно чужая дрянная шутка, Джокер ее не оценит, но обязательно усмехнется, ощерив зубы. Имя у нее неловкое, грубое, словно края пореза, который зашили неаккуратно, наспех, грубыми нитками — теперь все зажило, только шрам остался, и он ноет, болит, жжется. Джокер будет теребить его пальцами, нажимать на него, чтобы только лишний раз сделать неприятно, невыносимо. Харли сжимает губы в тонкую линию, про себя обещает, что не подаст виду, что проглотит всю боль, что страх запечатает у себя внутри, а панику, зарождающуюся где-то внутри, утопит в желудочном соке. Боится только, что обещания выполнить не сможет, и тогда придется сломаться. Если Харли сломается, Джокер прострелит ей голову и выбросит на помойку, отдаст на растерзание голодным псам.

[indent] Харли кажется — она переступает черту. Заходит за линию, заглядывает за горизонт, разрезает шкурку мироздания и под ней находит скрытую от чужих глаз вселенную. Перед глазами расплывается грязными лужами реальность, смешивается с неотвратимостью, отчаянием, острым желанием выжить — попробуй не вляпайся. Харли поднимает глаза и смотрит на Джокера, пытается выдержать его взгляд на собственной коже и не сломаться изнутри, не сгореть на месте. Мурашки она прячет под кофтой, они в отместку собираются под коленной чашечкой короткой судорогой. У Джокера вместо глаз кроличьи норы — Харлин спотыкается и кубарем летит вниз, падение будет болезненным. Ей хочется осмотреться, отвернуться от клоуна, выдохнуть, расслабить мышцы, которые под кожей дрожат от напряжения, только собственное любопытство Харлин стягивает в тугой кулак.

[indent] — Я бы вспомнила о вежливости и спросила что-нибудь о тебе, только понимаю, что подобная любознательность может выйти мне боком. — ей бы признаться, что знает она достаточно, чтобы испытывать смешанное со страхом чувство интереса. Новостные колонки образ Джокера рисует красочно, сочно, в каждое слово вкладывает весь спектр насилия. Харли казалось, что Джокер — не человек, но, скорее, образ, жуткое граффити на старой стене покосившегося здания, слухи и сплетни, пугалка на ночь. Джокер — страх, он настигает Харлин Квинзель, вонзает в нее стальные когти, острые клыки, выпускать не желает, ждет чего-то от потерявшейся деовчки. Харли бродила по темным улицам Готэма слишком долго, однажды она должна была споткнуться и провалиться в клоунскую нору. Суть только заключается в том, как выбраться теперь наружу. Остаться такой, какая она есть, у нее уже не получится, если Харлин Квинзель выживет, останется изувеченной — Джокер сделает засечки на ее костях, будет выжигать свое клеймо на бледной коже, оставлять сигаретные ожоги на тонких плечах.

[indent] — Ты бы мог убить меня на месте. Пристрелить, задушить, сломать шею. Но ты этого не сделал. — Харли смотрит на Джокера и сквозь кровавый образ пытается рассмотреть человека, но натыкается только на оскаленные зубы. Говорит осторожно, словно почву проверяет на прочность — выдержит ли — потому что иначе переломает себе все кости, и умирать придется мучительно долго. — Я не буду спрашивать о причинах, но я спрошу тебя о другом. Чего ты хочешь взамен?

[indent] Харлин Квинзель понимает — мир работает только по одному принципу взаимной выгоды, иначе не получается. Каждый хочет получить что-нибудь, Джокер не исключение. Харли понимает — ей везло слишком долго, ее жизнь здесь и сейчас — необычайное везение, счастливая монетка, упавшая орлом вверх. Теперь за это придется расплачиваться, только у Харли ничего нет ни в карманах кожаной куртки, ни под языком, поэтому в чужие ладони вкладывать придется собственную жизнь — вот, забирай, пользуйся, говори, что следует делать, только прими все это в уплату долга, пересчитай кости, мышцы, сухожилия. Пометь те, которые переломаешь, заберешь себе на память за спасенную жизнь. Только остальное не трогай.

                  харли тянет носом воздух — пахнет абсентом, липким безумием, страхом, ягодной жвачкой.
                  снова начинает тошнить.
[icon]https://funkyimg.com/i/2RLFu.gif[/icon][nick]harleen quinzel[/nick][sign]получай удовольствие
словно животное

[/sign]

Отредактировано Crysania Tarinius (2019-05-14 03:27:04)

+1

6

боль — это цена жизниhttp://sh.uploads.ru/7N49w.png http://s3.uploads.ru/AiC7M.gif http://sg.uploads.ru/gYvpQ.png

          ничто. пустота. бессмысленный взгляд, обращенный в глубины собственного подсознания.
          рука, нависшая над холстом, пронзительная белизна, наполненная всеми рисунками мира
          и лишенная их. ничто обращенное внутрь, ничто обращенное наружу.

Джокер смотрит на девочку и молчит.
Клоун-Принц не улыбается и уж тем более не смеется.
От стылого молчания, больше не разукрашенного его смехом, веет промерзлой тревогой, ужас забирается под чулки, скребется жесткой щетиной по основанию шеи. Даже охрана, привыкшая к перепадам настроения своего Короля, неуверенно переминается с ноги на ногу.
Если Джокер смеется - значит от счастлив.
Если Джокер смеется, значит он в полном восторге или отвратительном бешенстве.
Если Джокер смеется, значит он о чем-то думает, что-то чувствует /ну хоть что-то, ну хоть на капельку/.
                           Что же делать, если клоун молчит и больше не шутит?

                                                                                    я могу разбить бокал о твою голову.
                                               какого цвета станет твоя кровь, смешавшись с зеленым абсентом?

Джокер застыл и этот мир в тревоге застыл вместе с ним.
Приготовился, крепко зажмурился, сжался до размеров спичечного коробка /нет, ну вы видели? вы видели? видели? охо-хо, бедненькие, вам, наверное, страшно?/, если представить, что мир - это харлин квинзель, то этот мир может взорваться, не выдержав напряжения, лопнуть в любой момент. Так что же ее останавливает?
Клоун растягивает губы в улыбке, клоун тянет гримасу веселья, но взгляд пустой, погруженный в себя. Он - художник, перед ним - чистый лист. Время зыбучим песком поглощает в себя маленькую детскую душу, она тонет в своем неведении, но все еще отчаянно цепляется за зыбучий песок, надеется выбраться...

                                    именно. надеется.
                                            ее питает надежда

Принц Преступного Мира ненавидит надежду и боготворит эту мерзкую дрянь.
Согласитесь, вот что умеет по-настоящему губить человека, вот, что является его злейшим врагом.
Надежда цепляется за пальцы, черной каймой по полукружию забивается прямо под ногти, загнивает у самой кожи. Надежда дарит силы  делать еще один вздох, смотреть в глаза неприкрытой опасности и видеть там призраки лживых иллюзий, спасительную ниточку, что может доказать -  перед тобой - не чудовище, не дикий обезумевший зверь. человек. Сбрось с него маску, смой этот грим, вдруг окажется, что клоун, на поверку, молодой и приятный мужчина, вдруг окажется, что он может испытывать жалость к глупенькой маленькой девочке, что была настолько тупой идиоткой, раз сумела попасться. Но ничего, ничего, еще все поправимо, еще можно найти спасение, еще можно быть мягкой и милой, послушной и кроткой, говорить ровным тоненьким голосочком и надеяться на спасение.

        хааааааааааа-хааа-аааааааа-ха
                                                   смешное создание

Смех рвется из груди и острым камнем по гробовым плитам, отдается ударами ржавых петель о прогнившие доски окна.

                                                    слышишь, харли? ты это слышишь?
                                 это - беспощадный ветер готэма, он набьет твою глотку ядовитым дождем,
                                 станет копаться в распоротом горле, выковыривать все надежды.

Джокер резко качает головой, моргает, его алые губы расплываются в широкой улыбке /щеки трещат по швам/. Клоун-Принц возвращается к разговору, выплывает из затяжного молчания, голоса в его голове перестали давать советы и разбежались по уголкам подсознания коротколапыми насекомыми.
- Мммммм, - задумчиво тянет клоун. У него белые ногти, их раскрасила ядовитая кислота, эти белые ногти стучат по стеклу дорогого бокала. куколка-куколка, а ты знаешь, что этот бокал стоит больше тебя самой?
Джокер ведет невидимую дугу своей рукой, едва ли не расплескивает абсент на одежду, от груди прямо к Харлин Квинзель. Почти что красиво блестит алыми глазами золотой перстень с лицом арлекина. - Я - Мистер Джей, куколка. А ты - на моей земле. - Он хихикает противно и ласково, алым языком скользит по белым зубам. - Люблю громкую музыку, шум и веселье, а еще заводить знакомства.
                       все спятившие демоны этого мира смеются и хлопают в ладоши.
                     все демоны мира живут в голове и сегодня устраивают в ней салют, глотают бомбы,
                     взрываются в зеленых глазах.
Но клоун только цокает языком, качает головой и делает глоток абсента.
- Я не убиваю маленьких котят! Кто я по-твоему?
За ответом Джокер оглядывается на своих шутов и охранничков, те в ответ неуверенно улыбаются и вновь переступают с ноги на ногу. ИДИОТЫ! Тупые идиоты! Безмозглые создания! В какой помойке я вас нашел?
- Что ты, куколка, я - Джокер, а не какой-нибудь маньяк. Можно сказать, что я - добрый самаритянин, твой самый надежный друг. Если ты будешь хорошей девочкой, то я о тебе позабочусь.

             он оказывается рядом мгновенно.
                 словно из кресла, по мановению воли, перемещается прямо к своей маленькой гостье.
джокер присаживается на подлокотник кресла, поднимает за подбородок голову харлин и заставляет взглянуть на себя.
у него лицо - белое, а глаза пульсируют в такт биению сердца, если долго смотреть в них - голова закружится. принц преступного мира улыбается сочувственно, ласково, дружелюбно, болтает ногой, опирается локтем о спинку кресла девчонки. любимый город строит свои гримасы ему в ответ.
                                  ты быстро бегаешь, харли?
                                       ты можешь вызвать жалость к себе?
                                           если пустить собак за тобой, то ты сможешь уговорить их тебя не трогать?
                     не хочешь проверить?

- Ты будешь? М?- Пальцы сжимаются на подбородке и кожа белеет, становится почти такого же цвета, как у шута. - Скажи что будешь. Мне очень хочется, чтобы ты была хорошей послушной девочкой.
Видишь, милая, я могу подарить тебе надежду. Не пустую, не бессмысленную, всего лишь безумную. Она может подвести тебя в любой момент, она может предать и бросить тебя, самое забавное в этом то, что ты и сама не поймешь когда же это произошло.

Бокал надоел. И бокал падает на пол, тонет в мягком ковре, расплескивает остатки абсента, обиженно шипит и затихает так и не треснув. А Клоун вновь меняет свое положение, не может долго усидеть на одном месте, все вертится вокруг новой игрушки, изучает со всех сторон. От Джокера разит безумием и это безумие отчаянно не желает скучать /мы не дадим ему заскучать, котенок, не правда ли?/, потом он опускается на пол перед девчонкой, кладет руки на ее колени, локтем упирается в нежную кожу, кулаком - в собственный подбородок. Мистер Джей изучает каждый сантиметр кожи, скользит взглядом по этим острым коленкам, порванным колготкам, растекшемуся макияжу и дрожащим пухленьким губкам.
Дурное веселье вскипает и булькает, взрывается пузырями, оно клокочет и распевает рождественские гимны.
- Ты поможешь сыграть мне в одну игру, а если все сделаешь правильно, я подарю тебе это кольцо. Или кого-нибудь из моих лакеев. Может пушку или билет на самолет, чтобы ты свалила нахер из моего города и больше никогда тут не появлялась. Но, котенок, я должен тебя предупредить, как твой самый верный друг. Этот город.... - Джокер улыбается и качает головой, туманятся зеленые глаза, расширяются радужки и яд копится в отравленных зрачках. - Такая зараза. Его очень тяжело вырвать из сердца. Проще вырвать само сердце.
Он поднимается на ноги, хлопает в ладоши и хлопает себя по карманам, ищет портсигар.
Джокер гремит золотыми часами, бесчисленными безделушками в карманах, даже стучит пальцами по кобуре, словно бы именно там находится то, что ему необходимо, пока Арчи не протягивает своему боссу открытую зажигалку. В ответ клоун довольно улыбается, закуривает и с удовольствием цедит дым сквозь зубы, прикусывает ноготь.
Его голос перестает быть ласковым и веселым, а жесты манерно-наигранными, словно одна маска сменила другую и все в комнате зашевелились, пришли в движение. Таким своего хозяина они уже видели, знали что сейчас стоит слушать внимательно, исполнять приказания. И Принц преступного мира приказывает подогнать лимузин и проследить, чтобы его новая игрушка отправилась в новый дом безумного короля, а еще, чтобы никто ее пальцем трогать не смел. Джокер лишь раз смотрит на Харлин Квинзель и машет ей рукой, зажимая в алых губах черную сигарету, он говорит, что они встретятся дома.
                      бывай, куколка
Шлейфом за Джокером стелется горький дым, хвостиком следует Арчи.
Клоуну еще смертельно-необходимо решить парочку мелких делишек, прежде чем заняться своей подружкой, поздороваться с важными гостями, напомнить им о том, что надежда - дурная паскуда, ей нет места на землях спятившего принца Готэм-сити.

[nick]Joker[/nick][icon]http://sh.uploads.ru/E02xu.png[/icon][sign]Load up on guns and bring your friends
It's fun to lose and to pretend
http://s8.uploads.ru/qFDvK.gif
[/sign]

+1

7

https://i.imgur.com/K5NuLIR.png https://i.imgur.com/wUx43oa.png
хуй знает, что готовит судьба нам, но каждый тут выполнит то,
для чего предназначен

[indent] Харлин Квинзель чувствует, как раскачивается над зубастой пастью червивой пропасти. Босиком шагает по тонкому острию опасной бритвы Джокера, и лезвие вспарывает нежную кожу, пускает молодую кровь. Она проваливается в черноту и оседает алым на красных губах безумного клоуна. Чужое сумасшествие маслянистыми кляксами оседает на девичьей коже, растекается жирным пятном, пятнает плечи, переходит на шею, подбородок, рот, натягивается пищевой пленкой, давит-давит-давит. Не вздохнуть, не выдохнуть, не закричать. Человеческий страх созревает внутри червивым яблоком. Джокер его сорвет, отчистит от шкурки, разрежет на две части — половину скормит Харлин Квинзель, половину съест сам. Харли на цыпочках ступает по острым граням готэмской пасти, переступает с ноги на ногу, только не хватает ей ни умения, ни сноровки, ни гибкости, она будет за каждый неаккуратный жест расплачиваться кровью, костями, сухожилиями. Джокер сломает ей ребра, наружу вытащит девичье сердце, сожмет в тисках до ноющей боли, которая отзовется протяжно где-то в нижней части грудины.

[indent] харлин квинзель срывается, не выдерживает, проваливается прямиком в черное дуло чужого пистолета. когда Джокер выстрелит (он обязательно выстрелит, он обязательно сделает это сегодня, завтра, потом, когда харли не оправдает своей дерзости, когда клоун все девичьи зубки вырвет с кровью и корнями, чтобы не скалилась больше без толку), и порох осядет на бледной коже. харлин квинзель не успеет этого даже почувствовать, пуля застрянет в ребре, переломает его, обломки костей вонзятся в беззащитные органы. джокер слижет остатки пороха красным языком прежде, чем выбросить харлин квинзель в мусорный бак.

[indent] Голос у Джокера струится черным кружевом, переливается пурпуром синяков на бледной коже. Слова раскаленным ядом текут прямо в уши, обжигают изнутри мозг, разъедают нервные окончания. Харли комкает свой страх, пытается проглотить его, словно старую-старую жвачку, что давно потеряла свой вкус, осталась только горечь. Страх липнет к розовому нёбу, не желает быть спрятанным подальше. Страх смотрит на Джокера сквозь червоточины зрачков, смешивается с животной паникой. Крутится надоедливым волчком в голове снова и снова — беги, глупая, убегай, спасай собственную жизнь, уноси ее в пальцах, иначе отберут всю без остатка. Харли мысли гонит прочь, проглатывает, точно знает — сорвется с места, шелохнется, резко дернется, и Джокер прострелит ей голову быстрее, чем  девочка сможет достичь спасительной входной двери. Ничего спасительного вообще не будет, всякое спасение в Готэме — миф, бред, обещание, которое никогда не будет исполнено. В Готэме там вообще со многим. Харли про себя думает — я же бегаю быстро, смогу ли обогнать пулю в полете? Собственный разум голосом Джокера протяжно отвечает
                                                                                           — нет.

[indent] харлин квинзель должна быть хорошей. слова запечатываются на задней стенке мозга, джокер выжигает их раскаленным дулом пистолета, сигаретными окурками. харлин квинзель должна быть хорошей. ты же будешь хорошей, девочка? вопрос растекается иллюзорной возможностью  выбора — нет, я не стану хорошей, я пошлю тебя нахер при первой же возможности, больной ты ублюдок с ебанутыми шутками. если мысли обретут плоть из голоса и слов, пуля вышибет их из девичьих мозгов. жизнь харлин квинзель раскачивается на пистолетном курке, джокер придавит ее, переломает все кости, заставил глупую харли бежать наперегонки с пулей по прямой. харлин квинзель должна быть хорошей. осознание происходящего слова выжигает на обратной стороне языка, на девичьих мягких губах, напоминает протяжной болью, смешанной с чувством обреченности, чтобы не забывала. у харлин квинзель нет свободы, нет выбора, нет спасения, нет даже правы на надежду.

                             все, что у нее есть, это острое осознание единственной истины
                             которая позволит выжить под пистолетным дулом джокера
                             харлин квинзель должна быть хорошей

[indent] Ей кажется, когда Джокер говорит, его голосом разговаривает сама зудящая бездна под серой кожей трижды проклятого черного Готэма. Когда Джокер говорит, в его голосе она слышит единый хор всех демонов ада, они скалят зубы, разевают рты, языком ведут по гладкой поверхности зубов, тянут растекающиеся на периферии зрения улыбки. Делают все так же, как делает он сам, и от этого становится невыносимо жутко. Харли кажется, она провалилась в кроличью нору, только там, по ту сторону, нет ни страны чудес, ни красной королевы, ни безумного чаепития. Вмето этого здесь вибрирующий на гране сознания голос Джокера, Готэм, растекающийся нефтяной жирной кляксой, хор демонов, что продираются сквозь тонкую девичью кожу, сжимают в длинных когтях кости, ведут красными языками. Если Харлин Квинзель сделает что-то неправильно, если она не будет хорошей, вся свора черных демонов сожрут ее заживо. Она всматривается в белое лицо Джокера, проваливается в больные глаза, отторжение смешивается с интересом, порождает страх-страх-страх. Харли про себя думает — что живет в его голове? Ей кажется, у него там постоянно взрываются бомбы, наполненные взрывчаткой и конфетти; у него там крики умирающих, мольбы о спасении, пистолетные выстрелы, автоматные очереди, хруст костей, человеческий рык; у Джокера в голове смех-смех-смех и гримасы на все случаи жизни. Харли неожиданно понимает, Джокер — оживший кошмар, квинтэссенция человеческого ужаса, концентрация хаотического безумия, заключенного в человеческое тело.

                             человеческое ли?
                             харли смотрит на клоуна и не верит, что он реальный
                             ей кажется, рядом с ним ее разум тоже начинает подводить

[indent] — Да, — она выдыхает, и получается шумно; здесь вообще все громкое — разговоры, дыхание, музыка по ту сторону стен, — я буду хорошей, я не подведу.

[indent] Харли хочется укусить себя зы язык, опустить голову, спрятать взгляд. Когда предлагают на выбор послушание или смерть, проще выбрать послушание, чтобы балансировать потом на остром ноже, босиком ступать по лезвию, раскачиваться над пропастью. Проще, конечно же, сдаться, приставить собственными руками пистолет Джокера к своему виску, на выдохе сказать — стреляй, только у Харли не хватит смелости. Потому что обещала матери, что не сдохнет в канаве. Потому что привыкла выжигать, цепляться пальцами, поливать собственные раны алкоголем, а потом зализывать их своим языком. Привыкла переносить боль, коллекционировать ее под сердцем. Заранее знает — Джокер подарит ей ту боль, на которую больше никто не способен, и все его дары останутся шрамами на коже, зазубринами на костях на память.

[indent] Ей хочется усмехнуться, растянуть губы на его манер, сказать, что с собственным сердцем она обязательно справиться, ей даже вырывать ей не придется, лишь обжечь огоньком зажигалки да сварить в прокисшем молоке из родительского холодильника. Но она так и не успевает ничего из задуманного. Джокер меняется в лице, и происходит это мгновенно и резко, словно где-то кто-то щелкнул тумблером переключателя. Страх сжимается под сердцем в тугой комок так сильно, что болезненно ныть начинает. Харли кажется, что сейчас что-то случится, и это что-то будет обязательно страшным, пытается в голове перебирать варианты, но делает себе только хуже. Паника подкатывает к горлу тошнотой. Она так и ничего ни сказать, ни сделать, клоуны Джокера тянут ее за собой, хватают за плечи, туго смыкают на коже пальцы. Где-то на кромке сознания осторожно скребется мысль о том, чтобы выбраться, вырваться, вывернуться, убежать прочь, потеряться в толпе, а на утро попытаться насобирать мелочи на билет до Нью-Йорка. Уродливые банды наркоманов уже кажутся дружелюбными соседями рядом с Готэмским черным нутром. Порыв остается неудовлетворенным. Желание сбежать спотыкается о свежие ожоги на обратной стороне языка — харлин квинзель должна быть хорошей.

                             харлин квинзель обязательно будет хорошей,
                             если только это поможет ей выжить.

[indent] От долгого молчания язык прилипает к нёбу. Харли молчит и садится в машину. В лимузине просторно, и девичье любопытство просыпается где-то под ребрами, больно колит в бок — осмотрись, такого ты никогда не видела. Девичий страх разевает пасть и проглатывает любопытство без остатка. Харлин сжимается в тугой клубок на заднем сидении и всю дорогу рассматривает лишь потолок автомобиля. Она — бесшумная, неслышная, дышит с осторожностью, словно боится чего-то. Харли закрывает глаза и под тонкими веками видит белое клоунское лицо, оно немигающими глазами смотрит на нее и рычит по-звериному. Харли страх проглатывается. Ей хотелось бы стать пропавшей без вести. Потеряться в огромном Готэме, в толпе людей, в мелких трещинах на черном асфальте, лишь бы не лезть к Джокеру, не ступать на его землю, не касаться пальцами его владений, не дышать с ним одним воздухом. Харлин кажется, он ее изнутри отравил, и едкие споры уже проникли в ее легкие, там на влажных стенках разрастаются гнилые грибы, и на шляпке каждого по красной клоунской улыбки. Она знает, что ей и удастся выжить, выбраться, выдохнуть спокойно и глубоко, это чувство безопасности не будет длиться вечно. И не потому, что Харли в очередной раз найдет для себя проблемы, а потому что взгляд Джокера под кожей застрял битым стеклом, всей жизни не хватит, чтобы каждый осколок вытащить, с ними теперь придется жить. Она чувствует, как они под кожей ерзают-ерзают, не дают спокойно дышать.

[indent] Автомобиль останавливается. Харлин Квинзель выходит на улицу, следует за мрачными клоунами, что идут впереди. Она чувствует себя потерянной тенью, обреченным на казнь заключенным, и это огромное здание, упирающееся крышей в самое небо, станет мрачным эшафотом. Джокер найдет это все безумно смешным, только Харли самой тошно. Язык окончательно прилип к нёбу, губы пересохли.

[indent] Ей говорят — босс придет, разберется, сиди пока тихо, котенок. Харлин скалится, недовольно что-то бормочет себе под нос. Приторное прозвище звучит издевкой в реалиях происходящего, а стены вокруг наваливаются на девичьи плечи, норовят не то изломать их, не то вывернуть. Харли ступает на цыпочках, осматривается осторожно, словно даже любопытство может быть наказуемым. Вычурная роскошь въедается в глаза, вонзается в мозг, горечью оседает на корне сухого языка. Харли всю жизнь провела в серых стенах Бруклина, и самой красивой вещью для нее была безвкусная дешевая картина, которую отец украл у какой-то женщины. Картина была темной и мрачной, но для Харлин Квинзель казалось бесконечно прекрасной, изысканной и роскошной. Сейчас подлинная роскошь золотыми иглами вонзается в мозг. Харли переминается, осторожно двигается вдоль стены, рассматривает каждый угол, спустя какое-то время находит дверь, которая ведет в ванную комнату. В теплой воде можно отыскать зыбкое спокойствие, если закрыть глаза и ладонями умыть лицо, окончательно смыть остатки растекшегося макияжа и грязи. Она посматривает в сторону душевой кабины, но так и не решается даже прикоснуться к ней. Вместо этого выскальзывает тенью из ванны, по дороге стягивая свои бледные волосы к хвост. Харлин Фрэнсис Квинзель и вправду похожа на бездомного котенка — облезлый, потерянный, с выцветшей шкуркой, с большими глазами, на донышках которых живет беспокойство, смешанное с паникой, и страх настигает маленькое сердечко при каждом громком звуке.

[indent] Пока Харли рассматривает виниловые пластинки, вспоминая, что дома когда-то был такой же, пока брат не продал его за пару баксов, которые потом спустил на наркотики, она не замечает, как возвращается Джокер. Ей кажется, он вообще не возвращается вовсе, а поднимается из ада, выходит из-под земли, и окровавленные демоны следуют за ним словно цепные псы, они рычат его голосом. Колени подкашиваются, Харли пытается отыскать силу внутри своих костей. Если Джокер только спросит, она ответит, что устала, но Джокер не спросит, просто засмеяться, растянется в своей ядовитой улыбке, будет долго смотреть на Харлин Квинзель, то ли придумывая ей очередной прозвище, то ли размышляя о том, как стоит убить ее так, чтобы было весело. Если у Харли дрожат колени, Джокер их прострелит, потому что Харлин Квинзель должна быть хорошей.

[indent] — Я так и не успела спросить, — она начинает говорить сразу, только голос сначала кажется бесцветным, хриплым, слабым, словно все голосовые связки внутри высохли. Джокер вытащит их и вымочит в абсенте, когда вскроет Харли глотку. — что именно я должна для тебя сделать?

[indent] Она смотрит на Джокера внимательно и настолько долго, что еще немного, и подобное внимание станет непростительным, оскорбительным, за ним последует наказание. Страх смешивается с любопытством — почему ты такой? что сделало тебя таким? что скрывается в твоей голове? Вопросы смешивается, сливаются в единое целое, в пестрое месиво, в котором легко утонуть, которым можно захлебнуться. Харли себя одергивает — не нужно, не лезь, не приближайся, дура.

[indent] — Я уже говорила, что обязательно постараюсь сделать то, о чем ты попросишь меня, — я обещала быть хорошей, — но, наверное, сразу лучше сказать, что я больше по воровству. Пока жила в Нью-Йорке, занималась гимнастикой, это дает свои преимущества. — она смеется, только смех получается тихим и каким-то нервозным, с привкусом соленого страха. — Но, мне кажется, вряд ли тебе нужны услуги простой бездомной воровки.

[indent] харли хочется нащупать грань между черной бездной джокера и его человеческим началось, только все грани внутри него сливаются воедино, превращаются в градиент, не отыщешь ни начала, ни конца, только увязнешь в болоте, провалишься в черноту. где-то за окнами скалится готэм, щерит клыки, и тысячи людей копошатся на каменной коже города. харли кажется, что здесь и сейчас не существует ни времени, ни пространство, только чужое безумие липнет к коже.

                             харлин хочет спросить у джокера
                             что делает людей такими как ты?
                             а потом больно кусает себя за язык
                             опасные вопросы следует держать под кожей
                             оттуда сложнее их вытащить
[icon]https://funkyimg.com/i/2RLFu.gif[/icon][nick]harleen quinzel[/nick][sign]получай удовольствие
словно животное

[/sign]

+1


Вы здесь » crossreality » Другие измерения » это мой хаос