В нелегком деле революции одним из главных ингредиентов всегда было терпение. Не стоило торопиться и принимать поспешных решений, когда на кону стоял успех твоего властвования. Один неверный шаг мог стоить всего; и меньшее – жизни. Нежить сложно напугать казнью, но лишиться репутации и последнего шанса без особого труда взять целый мир в свои руки – вот что было страшно, и этот страх велел осторожничать. К счастью, проповедница была так ослеплена любовью, что не была способна обнаружить обмана. Доррис не ждала подвоха: она была уверена, что чувства архидьякона к ней искренние и сильные – такие же, какие испытывала она. И Ройсу это начинало даже нравиться. Доррис боготворила его и слушала каждое слово с еще большим трепетом, чем прежде. Такая преданность никого не могла бы оставить равнодушным, и Ройс исключением не стал. В какой-то момент он задумался, не позволить ли Доррис сопровождать его в новой жизни. В конце концов, иметь под рукой человека, считающего тебя своим божеством, было безумно приятно. И все-таки архидьякон не был уверен, что проповедница, являющая собой поразительное воплощение честности и искренности, примет тот факт, что влюблена в предателя. ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ





Вселенная. Ты посмотри — это же с ума сойти. Ты знаешь, что на небе есть такие звезды, свет от которых идет к нам два с половиной миллиона лет, когда он начал свой путь, тут шастали динозавры. Вселенная настолько велика, что всё, что может произойти, происходит постоянно.
Все самые свежие новости кросса собраны в выпуске еженедельника от 22 апреля. Бегом собирать Яйца бесконечности honk~

Информация о пользователе

Мы тебя заждались, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.

полезные ссылки

crossreality

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » crossreality » Оконченные истории » печаль и дым


печаль и дым

Сообщений 1 страница 20 из 20

1

ТЕМ, КТО ПРИНЯЛ МЕНЯ,
ОСТАЮТСЯ ПЕЧАЛЬ И ДЫМ

http://sh.uploads.ru/Ur5oj.gif http://sg.uploads.ru/6iLT0.gif
http://s7.uploads.ru/9sa0k.gif http://sd.uploads.ru/3tZAn.gif
слышу, как ты вдыхаешь воздух, а тебе в нём тесней, чем в земле.
почему ты мне, милый, не снишься? почему не приходишь ко мне?

http://s9.uploads.ru/qK4nf.png

      статичная тьма приходит в движение, расступается, чтобы вглубь собственного чрева пропустить одинокий свет. он — назойливый, настырный, надоедливый. теплится под кожей кончиков пальцев рейстлина маджере, что противно становится. темный маг кутается в плащ, сжимает ладони в кулаки. свет жрицы паладайна пробивается сквозь его кожу, но не способен осветить грани черного сердца.

      крисания молится на рассвете (славит солнце, что перекатывается по платиновому хребту бога-дракона), молится на закате (просит своего бога, чтобы солнце утром поднялось вновь, чтобы не лопнуло оно там, за горизонтом). крисания молится в минуты молчания, читая молитвы одними губами, то ли потому, что это раздражает рейстлина, то ли потому, что так паладайн отчетливее слышит свою посвященную. днем, пока солнце на драконьем хребте, она молится за темного мага, просит сил для себя разорвать тьму его вязкого естества.

      они ступают по землям мертвой империи. здесь бы стоило молиться не за душу темного мага, а за собственные жизни. стоило бы просить сил не для личной маленькой войны, а для путешествия по кромке смерти. тьма кусает крисанию за кончики пальцев, змеиными зубами вонзается в кожу. его тьма шипит сотней змей из его же уст. крисания змей не боится, целует их в холодные головы.

      статичная тьма приходит в движение, пропускает вглубь чрева одинокий свет
      чтобы проглотить его без остатка

Отредактировано Crysania Tarinius (2019-02-23 01:03:49)

+2

2

а я брошу в твою душу слово,
чтобы узнать насколько она глубока
|
http://s7.uploads.ru/FaWSe.png http://s3.uploads.ru/908pa.png http://sd.uploads.ru/OKyAI.png

        истар
Яркий, белый, в ароматах цветов и пряностей. Даже пот в нем благоухает розами.
Шумный величественный город, раскинувшийся во все стороны, как продажная девка перед сворой изголодавшейся матросни.
Его лестницы отражают сияющий свет /тот скользит по белым одеждам жрецов/, сухими ласками бродит по крышам домов, мимо статуй и мраморных колоннад. Даже мелкая брусчатка его бедных кварталов, и та переливается глянцем на солнце, будто пытается петь в голос со всеми храмовниками, восхваляя прекрасный Истар, великую Империю великого Жреца.
Белый ослепительный свет течет по улицам, обволакивает даже просторные залы Храма, проникая в него сквозь высокие окна, спотыкается этот свет только о того, кого все зовут выбравшим тьму.

Темные одежды дорогим и тяжелым бархатом скользят за Ним след в след, кутают черным пятном своего хозяина и даже тени липнут к Нему испуганно и жалко, пытаясь найти хоть какое-то утешение среди этих просторных ослепительных залов.
      Люди расступаются. Люди отпрыгивают прочь с Его пути и вздрагивают, когда мерно стучит посох по каменным плитам. Посох мага. Посох Выбравшего Тьму. Шептали бы проклятия вслед, да страх сковал языки обручами и нет сил оторвать прилипшие губы, чтобы возвести защитную молитву Паладайну /да и поможет ли она?/. Сам Король-Жрец допускает Черного Мага в Истар, сам Король-Жрец дозволяет тому посещать Храм и ступать по мраморным плитам своих владений /не забывайся ничтожный человек, этот маг был здесь и прежде/. Но свет все равно спотыкается о Его темный бархат, отпрыгивает и отскакивает прочь, подобно трусливым жрецам.
        Рейстлин улыбается, пряча лицо под глубоким капюшоном.
               Рейстлин улыбается криво и резко, чужой страх ему совершенно не мешает. Наоборот. В Истаре он даже как-то слишком уместен.
           и все же
Истар не нравится Рейстлину. И Рейстлин не нравится Истару.
Ему даже не по себе, что город кажется сплошным разочарованием.
Кажется яркий свет должен был выжечь его глаза, заставить голову разорваться от боли и пригнуться к земле, склоняясь перед волей великого Паладайна. Он должен был ползать в ногах у Короля-Жреца, как жалкий червь, осмелившийся ступить на священные земли, но базарные языки проглотили всю эту лживую святость, красавицы-жрицы вплавили ее в свои золотые украшения, остальные же разменялись на гордыню и царство пророков, прикрытых сияющей мишурой. Рейстлин кривится от Истара так, как никогда не кривился от жутких чумных волдырей и нарывов, от отрезанных конечностей пострадавших воинов, даже копаясь в болотной тине и покрываясь смрадом разрушенных городов, он так не кривился. На лице мага дурное веселье, он с трудом сдерживает смех, когда наблюдает из неприметного уголка за молитвами Светоносного, и его тонкие пальцы сжимают посох, чтобы отвлечься от собственного рвущегося веселья.
                  тупая толпа
                   глупое стадо
                   вы сами укладываете дорогу к собственному концу

Но Рейстлин молчит.
Он прикрывается чужим именем и гордо держит плечи.
Пьет чай с Кваратом и вежливо склоняет голову к плечу, со снисходительной гримасой колкого веселья отвечает на чужие вопросы. И не задает своих. Хотя бы потому, что здесь у него и так достаточно ушей, чтобы докладывать ему о каждой мелкой интрижке. Кварат это тоже чувствует. И каждый раз невольно ерзает в своем мягком резном кресле, пытаясь скрыть собственный страх. Этот страх Рейстлин чувствует обостренным обонянием и подается ближе к жрецу просто так. Чтобы досадить. Чтобы одним своим вольным движением выдать собеседнику то, насколько может быть сильным могущество Фистандантилуса в городе Паладайна, пускай тот и смиренно прячет его в складках своего черного бархата...

          и все же это время ему нравится.
рейстлин копается в своих бесценных книгах. проводит ночи напролет за изучением утраченных свитков, нежно гладит тонкими пальцами черные корешки и их лед приятно покалывает кожу. от этих книг холод распространяется по всем комнатам и коридорам, отведенным для мага, а люди боятся приближаться к этой застывшей в воздухе призрачной тьме. они огибают покои фистандантилуса и жмутся к стенам. каждый раз, когда отголосок его далекого жуткого смеха касается чужих ушей, несчастные люди затыкают их потными липкими ладонями.
рейстлин почти что в восторге.
и мрачное веселье озаряет его лицо.
в этом времени ему многое нравится. даже свое отражение. столь непривычное и почти что чужое.
каждый раз, когда проходит он мимо зеркала, то невольно останавливается на несколько секунд. взгляд черного мага застывает на своих каштановых волосах, на голубых глазах и светлой коже, лишенной золотистого блеска. в этом времени маджере больше не проклят стремительно утекающим песком настоящего и будущего, а кашель не тревожит чуткий сон по ночам. в чем-то он даже становится мягче. во всяком случае дозволяет своему ключу время на отдых и молитвы, время на то, чтобы освоиться в истаре и пропитаться его благоуханием.
всякий раз, когда рейстлин думает об этом, тонкие губы дергаются в кривой усмешке.

            Но все-таки время движется.

Выбравший Тьму все чаще теряется в закоулках молитвенных залов.
Садится на простой стул и мерцают глаза  его в мягких тенях. он следит за крисанией
Издалека, не привлекая внимания, будто бы просто спит под монотонный гул чужих молитв. Молится и Крисания.
Рейстлин на это смотрит почти что довольно. Какой ему толк от жрицы, что будет в своей вере слаба? Но разрушить чужое преклонение цель куда более ясная. Магу не нравится этот влюбленный взгляд, полный обожания, устремленный на Короля-Жреца. Ему не нравится как Крисания тянет руки к потолку, но возносит их к ничтожному человечку, опутавшему своими чарами каждого, кто смотрит на него. Колкое раздражение скребется по горлу, на языке гниют свежие фрукты.
         Здесь праведная жрица иная.
Черный маг смотрит на нее и видит блеск пушистых волос нетронутых сединой. Видит яркие большие глаза и нежную кожу. Больше нет морщин, больше нет помутневших зрачков, подернутых пеленой старости и прожитых лет. Нет здесь и сморщенных рук с выступающими сетками вен. Крисания оживает заброшенной статуей, с которой чьи-то заботливые руки стряхнули осевшую пыль, очистили от плюща и обновили краску, вдруг явив миру первозданную красоту творения. Рейстлин недовольно передергивает плечами и сжимает свой посох. Ему почти что вновь хочется увидеть её сморщенной старухой, но образ будущего-былого теряется и сжигается в памяти. Его растворяет чужой ослепительный свет.

Маджере терпеливо выжидает, когда праведная дочь вновь окажется в стенах молитвенного зала.
Здесь, среди толпы людей, ярких солнечных лучей и белых одежд жрица теряется, будто вливается в единый поток. Но Рейстлин выцепляет девушку у колонны, берет ее под локоть и плавным движением уводит в сторону, отделяя от остальных, уводя в тени и лишая возможности вырваться.
- Не проводишь ли меня к той скамье, светлая посвященная?
Маг говорит шелестяще, негромко и требовательно. Тонкая насмешливая улыбка мерещится в бархате голоса и когда жрица все-таки поднимает глаза на своего вынужденного спутника, то сталкивается с чуть прищуренными голубыми глазами. Маджере уверен - Она узнает его. Даже несмотря на то, что последняя их встреча была целую вечность назад, что тогда пепел волос окружал его золотое лицо и глаза были совершенно иными. Она узнает его. Не может не узнать. И лишь на доли мгновения в голубых глазах мелькает торжество /черное и давящее/.
Рейстлин неслышно хмыкает и сильнее сжимает тонкие пальцы на чужом локте.
- Тихо, - шипит он, пресекая любые возражения и ведет Крисанию прочь, туда, где среди невысоких арок и пузатых колонн можно устроиться в неприметной нише и чужие глаза пускай и увидят их беседу, но не услышат ни единого слова. В конце концов черная аура Фистандантилуса прекрасно отпугивала любопытных.
       А колдун вновь опускает голову, исподлобья оглядывает ослепленную толпу и возвращается взглядом к своей спутнице.
- Не упоминай моего имени здесь. Для всех я Фистандантилус, им и останусь. - Горькая гниль копится в уголках рта, Рейстлин давит ее мягкостью тихого голоса /ты слышишь, крисания, хрипы продырявленных легких больше не живут в нем/. - Я хотел поговорить с тобой прежде чем ты с головой окунешься в свои молитвы.
Маг убирает руку от чужого локтя, прячет ее в складках широких рукавов мантии. В спокойном /почти располагающем/ голосе копится ядовитое пренебрежение, но не к вере и не к молитвам, лишь к этому залу, полному слепого поклонения. Когда Рейстлин говорит, он так быстро кивает головой в сторону Короля-Жреца, что врядли кто-то, помимо девушки, сидящей рядом, смог бы различить движение. Но пренебрежение стирается и уходит, омытое мягкостью тихой улыбки.
- Я рад, что с тобой все в порядке. Вижу Истар благотворно повлиял на твое здоровье.
Он касается Ее пальцев своими кратко, аккуратно, будто здороваясь с давней знакомой. А на самом деле просто привлекает к себе внимание, просто уводит чужие глаза от фигуры на возвышении. это так просто, крисания, он не достоин твоего восхищения. и ты не будешь смотреть на него.

если бы вдруг все Их силы обрели ощутимую оболочку, вкруг праведной дочери светлого бога поднялся бы белый щит и окружил ее  своей холодной стальной заботой. если бы силы сейчас обретали плоть, из черных одежд нитями-змеями соскользнул бы на пол клубящийся мрак, разгорелись бы в нем бусины звериных желтых глаз.
эти змеи нашли бы прореху в броне твоей, праведная жрица, они бы окутали твои ноги, они бы заползли под твою дорогую выбеленную одежду, изодрали бы упругую кожу острыми клыками. они сковали бы грудь твою, крисания, мешая вздохнуть глубоко и свободно.
           но ты не бойся, светлая жрица.
                              твой бог защитит тебя.
                                                      не так ли?

Отредактировано Raistlin Majere (2019-03-03 21:49:56)

+2

3

в горле жести прогорклый сплав, кости — черный сухой остов.
головешкам чадить и тлеть, пеплу выгореть и остыть.
кто пойдет по сухой золе?

ты

[float=left]http://s7.uploads.ru/sRGL4.png[/float] [indent] У белого города Истара крыши домов точь-в-точь острые позвонки единого выгнутого аркой хребта. Белый город Истар держит голову прямо, смотрит золоченными башнями на солнце, словно совсем не боится выжечь себе глаза. Если золото на солнце станет черным, помнит Крисания, значит будет беда, значит солнце разгневалось. Небо в Истаре низкое — поднимешь руку, протянешь ближе и коснешься шершавости небосвода, запустишь пальцы в тяжелые облака, и сам бог-дракон покажется, платиновыми крыльями закрывая солнце. Религиозный Истар совсем не боится божьего гнева, потому что он — горделивый, непогрешимый, чистый. Крещенный солнцем под сенью драконьих крыльев.

[indent] Истар пронизан тонкими ароматами цветов и пряностей. Крисания тянет воздух носом, словно старается навсегда запомнить запахи города, запечатлеть в памяти, чтобы иметь возможность возвращаться сюда, на белоснежные улицы, зацелованные небом, даже если она окажется за тысячу верст от выгнутого хребта городских стен. Крисания пальцами ведет по мраморным колоннам, чувствует каждую неровность и трещинку — запоминает каждую просто так, на будущее. Белоснежные одеяния жрецов на белоснежных дорогах; зеленый плющ тянется вдоль стен, обнимает их ласково, почти любовно. Истар — жемчужина в витиеватой короне бога-дракона. Истар — оплот великой веры, оплот чистоты, и пока мир вокруг извивается в часы темного отчаяния, Истар упирается башнями в небо.

[indent] Небо в Истаре низкое. Потому все жрецы в городе поднимают руки так высоко — желают коснуться собственного бога.

[indent] Единый храм напоминает Посвященной лабиринт из белоснежных коридоров и комнат, в которых царят ароматы благовоний и масел. Крисания Таринская складывает ладони в молитве, чтобы осторожно взывать к своему богу. У Крисании спина до последнего позвонка выпрямлена, и только в молитве она склоняет голову, чтобы шептать молитвы возлюбленному богу-дракону. Опустившись на колени в молитвенном зале, жрица теряется в общей белизне и выверенности картины, и только волосы — застывшая гарь — не позволяют ей потеряться окончательно. Крисания маленькая, хрупкая под сенью высоких потолков, идеальных арок, белоснежных залов — вот-вот сломается под тяжестью этого города.

[indent] да укрепится вера моя, и ты проведешь меня сквозь предназначение

[indent] Жрица шепчет слова прямиком в уши любимому богу. Знает — он услышит ее. Он слушает ее, свернувшись клубком под девичьем сердцем. У Крисании вера, что стальной прут в ее же хребте, — не позволяет сломаться под тяжестью зудящего мира, под гулкими ударами часа презрения, часа отчаяния. Ее платье — белизна чешуи божьей спины, на которой, растекаясь жидким златом, катится солнце. У Крисании вера прочнее стального щита, крепче каменных стен, но в стенах тех поселились трещины. Жрица чувствует их, когда молитвы читает, и язык соскальзывает с привычного уклада слов, сбивается. Чувствует, как платиновый бог дышит в спину.

          прости мне слабость мою
          низменную. человеческую.

[indent] Крисания выдыхает, переводит дух, словно бы переживает кризис, неизбежное столкновение того, что внутри, с тем, что снаружи. Излечить смуту внутри себя, залатать трещины в собственной же вере становится чем-то первостепенным, неотлагательным, бесконечно важным. Всякое выздоровление отыскать проще всего в молитве — жрица Паладайна за себя шепотом молится, просит у бога сил. Та, что исцеляет всякую душу светом собственной веры, себя излечить пытается.
молится посреди белоснежного зала до кровавых мозолей на языке

[indent] но паладайн во снах больше не говорит с ней

[indent] Крисания Таринская знает, что на все воля божья, и потому лишь плотнее смыкает ладони в собственных молитвах. Молитвы для нее начинаются с рассвета (молитвы для нее — опора, естество мира, диалог с возлюбленным богом, что чаще походит на въевшийся в кончик языка монолог об одном и том же; Крисания прикусывает губу — богохульствуешь, посвященная), утром в общий зал приходят люди, садятся на скамьи, дожидаются размеренного голоса. Крисания молится со всеми, поднимает руки вверх, но не к богу, а к Королю-Жрецу (богу-дракону бы недовольно дышать в спину, когтями царапать девичье сердце в наказание за подобное, но Паладайн молчит). Крисания молится со всеми, и единый гул голосов поднимается к потолку белоснежного зала, эхом разносится по коридорам, а потом вылетает на улицу. Общая молитва тянется от сердца к сердцу, а затем устремляется в небо.

          Паладайн молчит — (его голосом) вместо него говорит Король-Жрец
          Крисания Таринская продолжает шептать своему богу на ухо собственные молитвы

ничего, ничего внутри. ничего, ничего вовне.
просыпаешься — грудь горит, просыпаешься — дом в огне.
ты пытаешься вновь уснуть, все исправить,
не опоздать.
а во сне ты идешь по дну и сгорает вокруг вода.

[float=right]http://sh.uploads.ru/v4kZW.png[/float]  [indent] Маг в черных одеждах застывшей сажей выделяется в белоснежном зале Великого Храма. Он — трещина на идеальной поверхности мраморной стены, он — бельмо на глазу, плесень на гладком боку испорченного винограда. Неестественный. Чужеродный. чужой. Даже люди в храме держатся от него подальше, перетекают единым потоком на другую половину зала, бросают на него короткие косые взгляды — боятся, и молятся шепотом, чтобы белоснежный свет уберег, сохранил, встал на защиту. Матери детей к себе ближе прижимают и наказывают приглушенными голосами: молитесь, иначе тот, кто выбрал тьму, сможет добраться до вас, и никакие молитвы уже не спасут ваших душ.

[indent] Начало полуденной молитвы затягивается. То ли от того, что все люди со страхом смотрят на темную фигуру, то ли от того, что солнце сегодня к зениту ползет слишком медленно. Это тоже происки темного, скажут добрые люди. Крисания на молитву торопится (великий храм — лабиринт, и она в нем потерянный ребенок), теряется в единой белизне жреческих одежд, и даже черные волосы прячет под капюшоном, чтобы не было ни малейшего изъяна в общем образе светлой Посвященной, возлюбленной дочери Паладайна. Чужое прикосновение разрядом настигает ее, выцепляет из общего месива, от которого глаза слепнут. Он уводит ее подальше от людей, он прячет светлую жрицу в тени.

[indent] Голос мага — тихий шелест сухих листьев на ветру, журчание молодого ручья — кажется незнакомым в первые пару мгновений, а потом слова начинает скрести когтями изнутри от голосовых связок и до самого сердца. Крисания вглядывается в голубые глаза — бездонные, холодные, словно осколки цветного стекла (можно ли вообще отыскать в них лучик тепла, или он проходит по касательной, теряясь навсегда где-то за червоточиной зрачка), в лицо, что кажется чужим и до боли знакомым одновременно, что в кончиках пальцев покалывает от тихой радости. Сердце девичье в тугой комок узелков сжимается. Не вдохнуть, не выдохнуть, и все слова потерялись под языком.

[indent] — Это ты! — тихо шепчет, стараясь не выдавать собственную радость, маскирует ее за липким от лжи официальным тоном. — Рейстлин, я так рада видеть тебя. — напускное спокойствие покрывается трещинами, сквозь которое сочится теплой патокой девичья радость.

          кажется, мы виделись целую вечность назад
          может быть, еще дольше
          время вывернулось наизнанку и перепрыгнуло через свою же голову, не помню уже, когда держала тебя за руку в последний раз. но тебя помню, рейстлин маджере. тебя забыть не получается, сколь бы сильно не просила паладайна об этой милости.
          (может, просто, недостаточно сильно просила)
          (может, вовсе не хотела забывать)
          признавать последнее не хочется вовсе, думать об этом тоже.

[indent] — Фистандатилус, — повторяет жрица, словно вспоминает о чем-то; имя то злое, неприятное, что осколок стекла, вспарывающий кожу; сквозь имя это черви ползут, тьма сочится, и у жрицы сердце сильнее сжимается, но теперь не от радости, страх проглатывает жрицу. — Я слышала об этом человеке. В нем тьма, в нем зло. — хмурится — неужели ты..?

[indent] Посвященная запинается, словно язык в глотку заваливается, словно касается чего-то неправильного, неестественного, запретного. Вопрос так и остается незаконченным, оборванным в самом начале, потому что не нужно ему звучать вовсе, ни в этом храме, ни где то ни было еще. Крисания не задает вопроса, ибо не желает слышать ответа, который и так, кажется, знает. От этого внутри неспокойно становится, будто бы жилы под кожей натягиваются.

[indent] — Моя вера помогла мне, мой бог исцелил меня. — Крисания говорит это с холодной уверенностью. Крисания знает, что Паладайн не оставит ее одну во тьме, что бог-дракон крыльями укроет свою Посвященную от всякого зла, и Крисания в молитвах всегда благодарит своего бога. Он помогает ей ступать твердо по этой земле, и в ее сердце нет места росткам сомнения, то непозволительно.

[indent] Жрица смотрит на Рейстлина внимательно, словно пытается запомнить его нового, выжечь в памяти, чтобы возвращаться к его образу в час, когда он вновь оставит ее. Крисания знает наверняка — ему не нравится Истар, белоснежный город — бельмо на глазу; ему не нравится Король-Жрец — речи его, что назойливые мухи, лезущие в еду. Рейстлину ничего не нравится здесь. Рейстлин всегда чем-то недоволен. Крисания выдыхает. Ей бы хотелось рассказать ему, как прекрасен этот белоснежный храм, и что великим он назван не просто так. Ей бы хотелось рассказать ему, как тихо в дальних комнатах, где она молится по вечерам. Как прекрасен Истар на рассвете дня, когда молодое солнце игриво касается золотым языком крыш домов, опускается к земле. Солнце по утрам греет щеки Крисании, когда она спешит на утреннюю молитву. Истар полнится цветами и фруктами, специями и человеческими голосами. Истар полнится проповедями Короля-Жреца, его молитвами к великому Паладайну. Крисании хотелось бы многое рассказать Рейстлину, но она знает, что маг ее слушать не станет. Он в прекрасном способен видеть лишь изъяны и показывать их Крисании.

          я показал тебе правду, жрица
          но правда в том, маг, что иногда лучше жить в неведении, чем выкалывать себе глаза уродством

[indent] Внимание Крисании растворяется, уходя куда-то в сторону, туда, где Король-Жрец читает очередную проповедь. Жрица знает ее, кажется, наизусть, но все равно поглощено слушает, про себя проговаривая каждое слово. Рейстлин выбивает ее из привычного, привлекает внимание к себе, заставляет Крисанию повернуть голову, чтобы смотреть в голубые глаза, а не ловить взглядом святой образ. Маг касается пальцев жрицы, и этот акт прикосновения дрожью прокатывается по коже (мурашки по хребту скатываются волной вниз). Крисания чувствует собственное смущение, и кровь приливает к губам и щекам, а в голубых глазах мага (не отыскать в них ни спасения, ни дна) она видит лишь собственное отражение. Крисания Таринская опускает глаза, отводит взгляд от Рейстлина.

          хочет пообещать себе больше не смотреть на него вовсе
          знает, что не сможет выполнить обещание
          или не захочет?
          приземленная посвященная, твоя бог недовольно ерзает под твоим же сердцем

[indent] — В нашем каждом разговоре я преисполнена надежды, но потом наступает лишь горькое разочарование. О чем ты хочешь поговорить со мной сейчас, маг, когда весь Истар опустил головы в молитве? — она возвращает своему голосу холодную официальность, непоколебимое спокойствие. Чтобы разрушить все это Рейстлину даже напрягаться не придется, ему достаточно будет снова прикоснуться к ней.

          разговаривать с тобой — что касаться тьмы пальцами, надеясь, что та перестанет кусаться
          я все еще верю, что твою тьму можно развеять, изгнать ее из тебя, излечить да наполнить светом золотого солнца. я верю в это, рейстлин, потому что жрецам всегда надо во что-то верить. верить отчаянно, чтобы не бояться будущего. мне бы вложить себя в твои руки — делай, что хочешь.
          я смотрю в твои глаза, темный маг, и не боюсь
                    (врешь)
                              мой бог со мной

+2

4

разве тот, кто прав, может быть жесток?|http://s5.uploads.ru/AKcG7.png http://s9.uploads.ru/QFLab.png http://s3.uploads.ru/chvdM.png

         просторный зал полон людей, приглушенных голосов, чадящих пламенных чаш.
в их алых жарких огнях медленно тлеют древесные угли и пряные травы, чтобы плыл по воздуху легкий аромат горькой сладости. чтобы музыкой голосов, и дымом огней, сплетенных в причудливый танец со светом, так просто было ощутить на себе величие короля-жреца, чьими устами говорит сам паладайн.
рейстлин на это морщится, прячется в глубоком капюшоне и на голову гранитными плитами падает гомон чужих молитв. стройный гул ползет по сводам, отражается от них и простирается к небесам /но неизменно упирается в потолок/. черный маг думает, что даже эти крепкие стены скоро не выдержат силы чужих амбиций. разрушатся крепкие камни и падут они на голову своего короля-жреца и в последние мгновения своей жалкой жизни он так и не осознает насколько был слеп.
                       
                        ты тоже слепа, посвященная
                        но на него я открою тебе глаза

А пока маг наслаждается чужим вниманием.
Смотрит в глаза юной жрицы и ползет по тонкой кромке голубых радужек холодное пламя самодовольства. Чужой женский взгляд греет лучше тяжелого бархата одежд, сильнее огненных чаш, мягче яркого солнца. Искренняя радость /быстро прикрытая, спеленутая и запрятанная под сердце/ прорывается в жестах Крисании и Рейстлин цепкими пальцами хватается за нее, тянет на себя невидимые узлы чужой души, оборачивает вкруг своих тонких запястий. /все правильно, посвященная. ведь ты ради меня преодолела столь долгий путь/. Маджере отводит глаза раньше, чем выражение лица жрицы меняется, но и так по голосу различает ее тревогу. За именем настоящим, приходит чужое и это имя Крисании режет по горлу, а потому голос дрожит. В нем прорывается страх и недовольство.
Рейстлин поджимает губы.
Еще несколько мгновений назад лицо, почти приятное и довольное, оборачивается застывшей каменной маской и губы бледные, сжатые в тонкую линию, выдают ответное недовольство /мимолетное и острое, будто раскаленная игла/.  Нет, не сжимает черный маг свой посох покрепче, не ведет недовольно плечами и не шипит разгневанно в аккуратное ушко жрицы,  насильно показывая ей своё виденье мира. Только злые воспоминания режут разум в лоскуты и холод той самой ночи, когда он лежал на алтаре, ожидая последних слов Фистандантилуса, проскальзывает легко и не ведая преград, даже в этот жаркий молитвенный зал. Холод, от которого не спрячешься за огнем, от которого не утаиться в покладистых шавках-тенях.
Рейстлин обжигает резким взглядом и уголки губ дергаются вниз, будто он искренне опечален чужим недоверием /ха!/. Но голос все еще звучит тихо и ровно /дрожь воспоминаний не различить под черным бархатом/, а чужой испуганный интерес он встречает своим спокойствием. Вот уж кто был прав, так это Рейстлин. И не светлой жрице, ослепленной жалким человечком, его осуждать.

    - Было зло. - Спокойно отвечает Маджере и слова ухают в пропасть бездны, слова гранитными плитами опускаются на чужое мертвое тело и с хриплым скрежетом закрывают его, словно крышкой гроба. - Больше нет. Он уже не сможет творить его. - это зло теперь живет в моих венах, крисания. или жило всегда. какая разница?
Рейстлин молчит недолго, жадным взглядом осматривает свой ключ, выискивая в мельчайших движениях ресниц ответы на все свои вопросы, собирает с ресниц хрустальные капли страха.
- Ты осуждаешь меня? - Маг не подается навстречу, не склоняется ближе, чтобы заглянуть в большие и чистые глаза праведной дочери, но и не дает ей ответить. Прерывает его движением кисти, будто ветер останавливает и отмахивается от прошлого, как от изжившей свое безделушки. - Но мы не станем говорить об этом здесь.

          Молчание между ними натягивается и звенит в золотистом воздухе.
Оно - натужное, тревожное, слишком много в нем недосказанности.
Дрожат и раскручиваются тонкие нити, пришитые к узким лопаткам. Один неосторожный шаг, только один неосторожный шаг... Крисания отвернется, поведет недовольно плечами и порвутся хлипкие нити, вонзенные в нежную спину, она сбросит Его, как крючок неумелого рыбака и вернется к объятьям жрецов. Она сольется с ними в этом молитвенном бреду, напитается блаженным экстазом неведения, лживый свет проткнет ей глаза золотыми иглами и она будет петь об узорах, расшитых по подолу Короля-Жреца. Будет поднимать к нему руки и трепетать под иллюзорной властью мнимого божка.
                                               нет!
Не для того он так ласково дарил ей печать в покоях Астинуса, не для того встречал в своей Башне и провожал к могущественному Оку Дракона. Не для того Рейстлин мягко говорил с этой жрицей, пеленал ее в свою полуправду, чтобы она так просто сбилась с Его пути, чтобы сейчас, после того как прошла за ним в прошлое, вернула душу из объятий Паладайна, вдруг разрушила все планы мага.
                                                            нет
                                    и рейстлин смягчается.
                   кажется даже воздух вкруг черного колдуна
                   становится чуточку теплее и чище
Он тихо вздыхает, будто соглашаясь с расстроенным смятением жрицы, склоняет голову ниже /почти извиняется/. Гнев в груди утихает от девичьих слов,  белыми змеями сворачиваются подле сердца ее эти душевные терзания. Рейстлин чувствует /по одному только голосу чувствует, и даже не нужно смотреть/, как жалобно стонут нити, связавшие их. Стонут, но все же не рвутся.
        не рвутся
- В молитве ли?  - Тихо спрашивает маг и обводит взглядом людей склоненных повсюду.
И от слов этих исходит такая сила, что может заставить любого отвлечься и так же внимательно осмотреть многолюдный зал. Голос тихий, почти шепчущий, наполняется жаром /жар этот выкован магией/. Рейстлин подается навстречу ,  черные ткани мантии касаются белых шелков и резкой чертой от коленей по бедрам ведут линию тел. Маг перехватывает чужую кисть, горячими пальцами обхватывает пальцы праведной Посвященной и сжимает в своих. Еще не сильно, но не давая вырваться. Пускай охотник неумелый, а снасти - крепкие. Рейстлин кожей чувствует как дрожат в его руке тонкие пальцы.
- Присмотрись повнимательнее, госпожа Крисания. - В голосе тихом, свистящем, рождается огненная страсть, пышет она своим драконьим дыханием, иссушает нежную кожу. - Посмотри на Короля-Жреца и скажи мне что ты увидишь.

                  ведь было такое.
                  уже случалось.
замирали руки обращенные к солнечным улицам палантаса, открывались пошире глаза.
и все про черных магов твердят, что блуждают они в своих черных тенях, рожденных из самого сердца, отданного в служении невидимому нуитари. пускай. если глаз, привыкший к малейшим оттенкам ночи, может различить самый беспросветный мрак, так в чем тут скрывается ложь? не таится ли она, куда более лживо, при солнечном свете? укрыв себя белыми одеяниями, нацепив на плешивую голову золотую корону и соткав полотно из молитвенных слов, так ли уж она стала чиста? ложь зреет не среди черных теней, с гордостью отказавшихся преклоняться пред чужими желаниями, нет. она здесь. на свету. смешалась с позолотой и пылью на воздухе, примерила к лицу маску блаженной радости и гуляет никем не приметная.
                  так смотри же, крисания.
разве твой бог потворствует лжи?
разве верит он в то, что люди, с головой окунувшись в гордыню, стали святы пред толпами нищих и чумазой рвани? разве ты не чувствуешь, так же явно, что только бедой может подобное обернуться?
все истории, все жуткие сказания о далеком Катаклизме, сейчас протянули руки, крисания. еще немного, отсчет переходит в седмицы, и падет божественный гнев на эти величественные своды. ничто не спасет истар, крисания.  так смотри же на своего короля-жреца, посмотри в глаза обнаженной правде. ведь это ты так кичишься тем, что бог слышит тебя.
                  а ты...
                  ты его слышишь, крисания?

     Нет, и не думает маг отпускать чужой руки из собственной цепкой паучьей хватки.
Он склоняется ниже. Заглядывает в чужие глаза, обращенные на Светоносного. В немигающих очах, окруженных ледяными озерами, пульсирует черный мрак, он бьется своими темными водами и заливает голубые озера. Он вонзается ядовитыми клыками в нежную плоть и зализывает раны те скользкий змеиный язык.
Рейстлин смотрит на Крисанию пристально, не отрываясь. Если посмеет жрица вздрогнуть испуганно, отвести глаза и поддаться наваждению лживого короля, он сожмет ее руку в тиски. Раскаленными пальцами сдавит нежную плоть, так, чтобы брызнули слезы из глаз, чтобы вновь распахнулись они испуганно, да не смели более отворачиваться.
                   ложь, посвященная, это твой щит.
                   я бы не стал возражать, если бы она мне так не мешала.
А Рейстлин и правда читает по лицам.
С губ срывается тихий выдох, молчаливое напряжение сходит волной и прикосновение, жгучее и жесткое, сменяется тонкой /почти что/ лаской. Маг все еще держит руку, не сжимает, но поддерживает. Пальцы, сведенные судорогой напряжения, медленно ослабевают и Маджере качает головой.
- Это не мое колдовство, Посвященная... - Предугадывает мысли раньше, чем они отзвучат. И в голосе скользит нотка усталой жалости человека, что прекрасно знает как просто себя обмануть, поверить красивой иллюзии и отказаться смотреть правде в глаза.

я берегу тебя, крисания
я защищаю твою веру от лжи
ты не запачкаешь своих белых одежд только благодаря мне

Рейстлин мягко отпускает чужую руку, но прежде осторожно касается ее кончиками собственных пальцев, будто так одаряя поддержкой и участием. Он отодвигается от жрицы, даруя ей право дышать.
            и воспоминания собственного далекого детства вдруг загораются под тонкой кожей век
Когда-то и он хотел обмануться.
До сих пор там, в стенках лихорадочно бьющегося разума, грязной паутиной висит по углам глумливая память. Она подсовывает ему чужое девичье личико, горящие глаза, яркими вспышками среди глубокого безмятежного неба рассыпает цветастые лоскуты тканей. Рейстлин не желает то вспоминать, внутри него скалятся демоны и рвут паутину в клочья, но паутина путается и липнет к окровавленным клыкам - чихают и фыркают раздраженно те демоны. Жар глупых ненужных чувств заползает в лихорадочный разум тенью пережитого и маг отворачивается, кривя тонкие губы в пренебрежительной гримасе отвращения.
Уж он-то всегда умел извлекать уроки из собственных поражений, уж он-то более не давал себе обмануться.
Но все еще помнит каково это было.
Помнит и то, как не желал свидетелей собственным несчастьям, как горечь обиды прятал среди блуждающих ночных огней.

Рейстлин не смотрит на Крисанию, но знает каждую эмоцию на ее лице.
Она так на него похожа, и правда, вот только уроки свои учить с одного раза совсем не приучена.

Черный маг поправляет складки мантии, ведет пальцами по серебряным рунам.
черный маг знает
ни один обман так не страшен, как тот,
которому мы сами желаем поддаться...

Отредактировано Raistlin Majere (2019-03-03 21:50:36)

+2

5

я не прошу стать для меня щитом,
пусть бронебойная злоба снова меня искрошит.
не робей, говори не страшась, о том,

что не исправлюсь

[float=left]http://s9.uploads.ru/a0MBN.png[/float] [indent] Зла больше нет, говорит тот, кто избрал тьму, той, что избрала свет. Червивая ирония на глаза давит, выкалывает их, выгрызает голодными змеями, скребет когтями изнутри по горлу, что на корне языка металлический привкус лжи остается. Зла больше нет. Если повторить это трижды про себя, можно почувствовать, как изгибается, выкручивается собственный же язык. Рейстлин Маджере выжигает слова эти у жрицы во рту, и они змеями оборачиваются, проваливаются по гортани вниз, раздвоенными языками лижут сердце девичье. У Крисании все внутри сжимается туго-туго, остро-остро, и словно сердце боится очередного удара о реберную клетку, который неминуемо наступает. И снова. И снова. И снова. Бог-дракон недовольно рычит где-то под лопатками жрицы, прогоняет собственным голосом черных змей Рейстлина Маджере. Возвращайтесь к своему темному, вейте гнезда между его обугленных ребер. Крисании хотелось бы верить Рейстлину, только вера такая венчается не прозрением, а слепотой, лопнувшими глазными яблоками, бесконечной зудящей тьмой под мраморной кожей белой жрицы.

         зло никуда не делось. мы лишь обменяли одно зло на другое, и в этом бессмысленном обмене ты, рейстлин маджере, стал разменной монетой. ничего не изменилось вовсе, сколько бы не молилась я о твоей червивой душе, сколько бы не склоняла головы перед паладайном, вымаливая у него милосердия.
         по тебе молюсь на рассвете
         по тебе молюсь на закате
         а толку-то? ты черен и груб, ты — ворон, в когтях сжимающий голубиную шею.

[indent] Слова копятся на языке, перекатываются по нему острыми иглами. Крисании бы собрать их все и запустить в Рейстлина, высказать все, что скопилось под сердцем, пока его черные змеи вили гнезда в тени под ключицами жрицы. Слова копятся, но выхода не находят. Крисания проглатывает их всех до единого, не позволяет собственному острому разочарованию просочиться сквозь плотно сомкнутые губы. Нет в том смысла — сколько бы не говорила посвященная с темным магом, сколько бы не молила его свернуть с трижды проклятого пути, все без толку. Все слова ее застревают у Рейстлина где-то под кожей, он потом выкорчевывает их и скармливает своим же демонам, что у ног мага вьются. Крисания Таринская — чистый свет белизны, но даже ей не пробиться сквозь черную мантию Рейстлина, его тьма ее проглатывает без остатка. Разочарование осколками стекла скребется под языком. Ты же знала, праведная дочь Паладайна, что все будет именно так. С Рейстлином Маджере иначе не получается, сколько не цепляйся пальцами за остатки его человечности, не спасти, не уберечь его от своей же судьбы, что вязким болотом стелится под ногами. Рейстлин в это болото Таринскую за собой тащит, сжимая упрямые пальцы на тонких запястьях.

         Не спасти его, ибо не ищет темный спасения, оно ему ни к чему
         (он уже спасен бездной)
         Так чего же ты, девочка, за темным магом следуешь? Чего же пытаешься до гнилого сердца достучаться?
         (потому что оно еще по-человечески бьется, сжимается в тесной клетке из обугленных ребер)

[indent] И потому, когда он приходит, она не прогоняет его, не ускользает белой шалью из его рук, не вырывается птицей, желающей вернуться в золотую клетку. Крисания Таринская отчаянно верит, что сможет принести свет в жизнь Рейстлина Маджере, стать светочем в темноте, звездой путеводной, упрямым маяком; верит, что сможет коснуться пальцами его кожи, а под ней отыскать человечность, связанную в тугой узел, — Крисания распутает его и сможет больше никогда не разочаровываться в Рейстлине Маджере, в том, кто выбрал тьму, но кого уберег от гибельного пути свет.

[indent] Крисания Таринская слишком наивная для посвященной любимой дочери Паладайна. Ее бог головой упирается ей в спину, поддерживает идеальную линию плеч, чтобы даже перед темным магом, что травит ее душу изнутри черными змеями, не сгибалась спина, не опускалась голова.

         мой бог со мной

[float=right]http://s5.uploads.ru/45vJq.png[/float] [indent] В едином гуле общих голосов, сливающихся в торжественную молитву (Паладайн милосердный, отец небесный, благодарим тебя за любовь твою, за свет, что согревает наши души в промозглые ночи, когда тьма на кривых ногах, шатаясь, стучит каблуками по белоснежным дорогам мощенного города), молчание между жрицей и магом натягивается золотой нитью, дрожит и звенит от напряжения. Крисания толком не знает, следует ли оборвать ее вовсе, или тянуть и тянуть, проверяя прочность.

[indent] Рейстлин нарушает молчание первым. Его слова — жар, оседающий багровым румянцем на бледных щеках жрицы, черное пламя, что льется в ее уши, врезается в сознание, сжигает до сизого пепла сосредоточенность на священных словах. Рейстлин Маджере разрушает все, что ему не нравится, что горечью плесени оседает на его языке. Сегодня он вмешивается в единую молитву, смыкает пальцы на ладонях Крисании (снова разряды бегут по ее позвоночнику, снова приторный ком девичьего смущения сжимается под ребрами). Вырваться бы, убежать — Крисания Таринская пугливая лань — только Рейстлин сильнее сжимает пальцы. Черный ворон крепче обхватывает белую голубку за горло. Ни вздохнуть, ни выдохнуть. Опасная близость. Его дыхание оседает на ее коже. Крисания гонит все мысли прочь, пытается вернуть себе спокойствие и холодность мраморных статуй, чтобы не было этих красных щек, дрожащих губ, сжимающихся плеч в акте глупого смущения. Девичье сердце бьется, и бьется, и бьется, вот-вот выпрыгнет испуганной пташкой из золоченной клетки. Крисания гонит все мысли прочь — мирскому нет места в теле праведной жрицы.

[indent] Слова Рейстлина — острые ножи, разрезающие сознание, крючковатые пальцы, выворачивающие чужую веру наизнанку. Рейстлин Маджере — зверь больной, зверь голодный, упрямый, от такого бежать нужно. Крисании не вырваться из его хватки, не освободиться, не вернуть себе самообладание. Смесь из разочарования и страха жгучим ядом течет по венам. Крисания ощущает почти физическую боль.

         мой бог со мной
         мой бог защитит меня

[indent] Платиновый дракон в спину дышит, ворчит на ухо голосом Рейстлина Маджере.

[indent] Праведная посвященная смотрит туда, куда указывает ей маг, не в силах ни отвернуться, ни закрыть глаза. Смотрит туда, где Король-Жрец поднимает ладони к самому потолку молельного зала, и все люди здесь в чистой молитве повторяют за ним, только руки тянут не к белым сводам потолка, не к небу, не к символике бога-дракона, а к человеку — слабому, смертному, усталому. Крисания смотрит и видит, как утекает куда-то в землю ослепительный свет его фигуры, словно он, испорченный, прячется от стыда. Крисания Таринская видит змей белых. Они шипят и ерзают под ногами, поднимаются по ногами и сложенным в молитвах руках. Черные демоны Рейстлина белых змей отлавливают и пожирают заживо.

[indent] — Я вижу только человека, — тихо произносит Крисания; чувствует, что уже не сможет ни вернуть, ни удержать собственное спокойствие, темный маг разбил его вдребезги и скормил бездне, — он выглядит уставшим и напуганным, не зацелованным праведным светом Паладайна.

[indent] Весь белый свет оказывается простой иллюзией, фокусом, трюком. Божественный свет оказывается рассеянными солнечными лучами, горьким обманом на молящихся ладонях.

[indent] Крисания высвобождается из цепких рук Рейстлина, выворачивается напуганной птицей, но больше не спешит возвращаться в золотую клетку, больше не смотрит на Короля-Жреца. Опускает глаза, выдыхает, словно старается проглотить ком острых слез, что стоит в глотке, да только не получается. Соленые слезы застывают в серых глазах жрицы. У нее внутри — острое разочарование, болезненная обида, от которых бежать хочется, да только они все равно настигнут ее, налетят стаей черных кричащих птиц. У Крисании на языке крутится: “зачем ты так? за что со мной так?”. Немой вопрос отпечатывается на серой радужке девичьих глаз, когда она поднимает голову к Рейстлину.

         этого ты хотел, маг? разглядеть слабость и вытащить ее наружу, обнажить в белом зале под звуки единой человеческой молитвы?

[indent] У нее на языке крутится: не прикасайся ко мне больше, не подходи, не тяни рук — все общение с тобой для меня боком выходит, что проще выкрутиться и выломаться, чем пережить укол очередного разочарования. Приносит ли это тебе радости столько же, сколько мне — боли?

[indent] У нее на языке крутится горечь девичьей обиды, и ладони приходится сжать крепко-крепко, чтобы попытаться успокоиться. Не выходит.

[indent] — Я не верю тебе, маг, — даже в тихом голосе у нее живет острая боль, осколки разбитой веры, смешанные с минутным унижением, — это не может быть правдой.

[indent] Ее гнев шипит обиженным девичьим голосом. Ее гнев не обжигает, не пробирается даже под складки черной мантии. Дикие демоны Рейстлина Маджере собирают гнев праведной жрицы и слизывают с ладоней — он на вкус, что терпкое вино, перезрелый виноград, увядающая роза. Хохочут, хохочут ей прямо в уши.

[indent] У нее на языке: уходи, я не хочу тебя видеть.

[indent] У нее пальцы тянутся к его рукам, словно в них можно отыскать спасение. Глупая пташка в пасть к зверю лезет, потому что зубы, терзающие плоть, лучше острого разочарования в собственной вере. Праведной дочери Паладайна следовало бы молиться своему богу, просить его о милосердном прощении за собственную слепоту, а она тянется к черному магу, словно лишь его тьма способна укутать ее и защитить от острых граней внешнего мира. Светлой жрице тянуться бы к свету, только не отыскать его внутри себя сейчас, словно бы Король-Жрец вытянул его без остатка из каждой души человеческой. Крисания Таринская боится, что ее свет тоже лживый трюк, и даже бог-дракон во снах не Паладайн вовсе, а лишь плод девичьего воображения.

[indent] — Зачем бы этому святому человеку так обманывать всех этих людей? Если то, что ты показал, правда, — а у самой в голове: не верю, не верю, не верю, — ответь, для чего подобное ему? Весь Истар верит, что Король-Жрец избранный Паладайна, что он молится о милосердии богов за каждую душу человеческую. Ответь мне.

[indent] И тише добавляет, опуская глаза куда-то в пол, словно еще пытается отыскать истинный свет в этом великом белоснежном храме без бога, но с человеком, наполненным страхом и властью:

[indent] — Только сделай это так, чтобы после твоих слов я поняла хоть что-то кроме того, что твои слова, маг, в очередной раз запутали меня.

[indent] Крисания Таринская тянет носом воздух, вздыхает, только не может наполнить легкие воздухом, словно душит что-то, сжимает горло крепкими пальцами. В просторном зале, где молятся люди, читают священные тексты, тянут руки к Королю-Жрецу становится душно и дурно то ли от общего гула голосов, то ли от острого ощущения собственной обиды и беспомощности. Крисания тонет в неизвестности, и глаза ей выкалывает не ирония Рейстлина Маджере, а правда, зудящая истина. Это она скребется изнутри когтями.

[indent] — Я хочу уйти отсюда. — тихий голос жрицы теряется в общем гуле восторженных молитв, но посвященная знает: Рейстлин слышит ее отчетливо. Стоит поднять глаза и можно столкнуться с его холодным пытливым взглядом, словно маг смакует, растягивает момент прозрения, пробует на вкус чужую обиду и гнев.

[indent] Нужно взять себя в руки, только они кажутся переломанными, и дракон больше не упирается в спину, не выпрямляется спина до последнего позвонка. Минутная слабость станет вековым наказанием. Слабая посвященная. И одной не управится, не собрать воедино мысли, не привести в порядок собственный раздробленный разум. Мир вокруг тяжелый и острый, раскаленный до бела черным огнем Рейстлина Маджере, — не коснуться, не найти спасения. Крисания пальцами перебирает белоснежные складки своего же платья.

         мой бог, ты еще со мной?
                           молчит.

+1

6

как листья без сока, как речь о высоком,
но только вокруг да около.
|
http://sg.uploads.ru/TyjZl.png http://s8.uploads.ru/0alAf.png http://s7.uploads.ru/9LsEH.png

           нет. не забота.
           лишь самый банальный расчет.
           рейстлин столь же заботлив с живцами.
есть Его воля, есть Его планы, а все остальное - просто движения и слова, что стоит сказать или сделать, чтобы добиться цели. чтобы вызвать нужную реакцию и проследить как разворачивается тонкая ткань настоящего под его умелыми пальцами.
рейстлин и не помнит как надо заботиться.
это о нем заботился брат, подносил к слабым пальцам горячую кружку с водой, прикрывал собой, защищая от бури и бед. это все карамон. это все он. глупый наивный братец, готовый броситься в пламя и перемолоть собственные кости в труху, только бы тем самым защитить своего слабенького близнеца. даже здесь, в истаре, он все еще пытался заботиться, если уж не о жизни черного мага, так хоть о его душе.
           рейстлин кривится в отвращении и плечи гнет к земле усталость.
даже здесь карамон умудрялся его душить и так было всегда.
сжимая кулаки, до боли закусывая губу, рейстлин принимал с покорностью это навязчивое внимание, находил в себе силы терпеть. он оборачивал чувства карамона против него, использовал брата, берег, потому что так было выгодно до поры. теперь так же бережет он крисанию.
лишь ради выгоды, лишь ради собственных целей, он следил за ней пристально и подталкивал в нужную сторону.

            нет, ничто не откликается на чужой судорожный вздох.

Рейстлин даже замирает, прислушиваясь к себе, ищет в потемках расцарапанных ребер участие и сожаление.
Да хоть бы и отголосок жалости, что испытывает человек к птенцам с перебитыми крыльями. Но нет. Пустота. За тенями кривых и прогнутых ребер только холод остывших могил /все они засыпаны землей, каждую испещрили ходами-тоннелями склизкие черви/. Вся лишь разница - исследовательский интерес. Сможет ли птенец ему хоть как-нибудь пригодиться /пускай даже в качестве ингредиента для заклинания /?
Но все песни подраненных птиц, сжатых стальною рукой, Рейстлин встречает холодом мертвой души.
Маг едва ли не физически ощущает дрожь, прокатывающуюся по телу жрицы, чувствует он ее смятение и горечь разрушенных иллюзий, чувствует гнев, замешательство, страх. Будь кто другой /да хоть бы и карамон/, то непременно бы сжал эту жрицу в объятиях, своими руками обнял бы дрожащее тело, укрывая от мира, сотканного тканью белой, да ветхой и плесневелой. Кто-то другой погладил бы по голове, прошептал бы мягко в нежное ушко слова колыбельных, утешая, укачивая, словно ребенка. Рейстлин знает даже какие нужны слова.
Но ни одно не срывается с губ.
Руки не гнутся и тело не стремится навстречу.
Черный бархат плотным барьером строит преграды и маг им охотно потворствует.

нет. не нужна тебе моя жалость, жрица.
жалость бьет ядовитым клинком: если не сразу убьет, так замучает позже

        Вместо этого он выжидает.
Слушает чужой напряженный голос, невидимо усмехается проскользнувшему гневу.
Что может быть проще, чем обвинить черного мага в своих злоключениях? Свет бьет из Крисании и целью своей выбирает Рейстлина. Маджере с покладистой терпеливостью отражает удары, поднимает чуть выше голову, расправляет согнутые плечи, будто очнулся от сонного миража и впервые услышал чужую ясную речь.
Вопросы, вопросы, вопросы.
Крисания - любопытная, готовая с жадностью впитывать знания, ее разум - гибкая тетива / стоит слишком сильно сдавить - и она отрежет тонкие пальцы/. Маг не стремится ей отвечать. Открывать чужие нежные губы и по капле одаривать пьянящей водой, не утоляя жажду, лишь усиливая ее - вот что он делает. И потому долго молчит.

зачем это ему?
власть и могущество, поклонение, граничащее с обожествлением. золото.
люди - низки и мотивы их низменны, в этом нет никаких высших тайн, посвященная.
ослепленные добром люди ничуть не лучше тех, что ослеплены злом.
тем заметнее их скудоумие, что с таким блеском выставляется напоказ. неужели ты думаешь, что если явился к тебе во сне твой платиновый бог, то и все остальные столь же внимательно вглядываются в собственные сны? нет, божья избранница, их глаза набиты золотой пылью, им и так слишком ярко...

- Зачем мне отвечать, если ты так сильно желаешь разбить все мои слова, даже еще не услышав их? - Маг говорит устало и тихо, чужой свет встречается не с монолитной стеной, а с податливой ватой. - Поищи ответы в себе и, я уверен, ты разглядишь истину.
              и винить будет некого
Рейстлин замолкает и слушает сбитое дыхание жрицы.
Он слышит шелест тканей платья, чувствует как сжимает она свои кулачки, в попытках справиться с лавиной несущихся прямо в пропасть /в черную пропасть/ эмоций. Если бы огненная гора прямо сейчас упала на Истар, то посвященная Паладайна едва ли заметила бы ее. Она смотрит в глубь собственной души и ищет ответы, а слезы, вместо яркого света, затуманили глаза. Накрыли своей могучей тенью небо алые драконы и ужас когтистыми лапами впился в обнаженное сердце.
Голос жрицы разрывает молчание слабеньким блеклым ветерком, но маг поворачивает голову только для того, чтобы бросить в рвущийся ураган ее чувств горсть черного острого песка.

- Так иди.

его голос падает гранитными плитами.
его голос - холод бессонных ночей в башне высшего волшебства, где среди густых теней блуждают неупокоенные призраки.
его голос - безжизненный мрамор, отражающий белое.

Рейстлин едва заметно улыбается в спину жрице, когда та вскакивает со своего места, будто ужаленная.
У Крисании спина прямая и голову она держит гордо, пускай не чувствует и не ведает, но ее платиновый бог все еще рядом с ней, и поднимает руки, страхуя падение.
Нитям, связавшим их, сейчас бы зазвенеть и порваться, не выдержав расстояния. Им бы скрючиться и жалко обвиснуть, утратив напряжение. Но нет. Натягивается кожа у самых лопаток, выступают капли горячей крови и Рейстлин чувствует, как натерли те нити ему запястья.
Глядя на то, как уходит прочь гордая жрица, так и не получив ответов, успокаивающих объятий и колыбельных, черный маг все еще улыбается. На жалкое мгновение, всего на одно, он открывает губы, желая что-то добавить к собственным резким словам, но жрицам уже далеко, не услышит его и не обернется чтобы столкнуться с потеплевшими /лишь на мгновение/ глубинами озерных глаз.
Крисания уходит, а черный маг еще долго сидит на опустевшей скамье и смотрит на то, как испуганный коротконогий человечек с опухшим покрасневшим лицом отчаянно шепчет молитвы себе самому. Его толстые пальцы перебирают складки бело-золотых одеяний, а взгляд неустанно мечется по залу, словно таракан, пытающийся избежать нависшего над ним башмака трактирщика.

                                                                             отвратительно

http://s9.uploads.ru/qK4nf.png

               Изящный флакон из чернильного-синего стекла разбивается, смахнутый резким движением руки и бьется о стену.
Тонкое и хрупкое, стекло распадается с жалобным звоном и оседает на пол, укоризненно впившись острыми осколками в холодный воздух. Капли мутного состава, больше не скрытые стеклом, влажно блеснули в свете свечей и от них распространился тяжелый аромат горицвета, древесной коры и спирта. Запах был резким и острым, но, кажется, владелец разбитого флакона даже не обратил на это внимания.

В лаборатории Фистандантилуса Рейстлин был до ночи.
Перебирал старинные свитки, готовые раскрошиться в руках от собственной древности, толок в каменных ступках помет летучих мышей и жемчужины, вкрадчивым шепотом твердил заклинания и танцевали его пальцы над чашами, пока от них не начинал мерещиться треск и и ярко-зеленые искры не сыпались на полированный стол.
Рейстлин отвлекался делами.
Бродил из угла в угол, повторял заклинания, разум деятельный и подвижный, не желал и минуты покоя. Позабыв про сон, еду и воду /впрочем, как и всегда/,  маг тонул в собственных знаниях и экспериментах, лихорадочно заполнял листки книги аккуратными строчками, но мысли беспокойно вертелись внутри черепной коробки. Растревоженными злыми осами они жалили его и не давали без остатка погрузиться в работу. Механически двигалось вороново перо над пожелтевшими листами, превращались жемчуга в серебристую пыль, но перед глазами помет летучих мышей почему-то обращался белыми одеждами и сжатыми кулачками. Вместо воронова крыла чудились пушистые черные волосы и не свет свечей скользил по ним, но яркий солнечный.
              Маг отбросил книгу от себя в раздражении, разбил полупустой флакон, но злость все равно не оставила.
Она назойливой мухой жужжала у самого уха, все напоминая недавнюю встречу.
Нет, не вина и не жалость преследовали колдуна, всего лишь мутное беспокойство. Рейстлин умело оправдывался тем, что лишь заботится о собственных планах, но разве беспокойство  заставляло его вспоминать Крисанию?

исказилось в гримасе раздражения лицо, холод призрачным туманом вполз на каменные плиты пола и протянул свои руки к щиколоткам, вцепился в полу тяжелой мантии. рейстлин вспомнил умирающих больных, покрытых язвами и бившихся в лихорадке. они так же цеплялись за его руки и одежды, мечтая о том, чтобы последние часы жизни маг провел у их постелей и не покидал, не оставлял со смертью наедине. он оставался. сидел рядом, позабыв об усталости, стирал пот прохладными тряпочками с их выбеленных предсмертными муками лиц. не ради больных он делал это, не участие к чужой судьбе вело. рейстлин помнил, что глядя в мутные глаза умирающих, он был тогда их единственным богом, самым важным и самым значимым в эти последние часы. необходимым.
таким же необходимым, каким должен был стать для крисании.
настолько необходимым, чтобы она отправилась с ним в бездну и сражалась за него, применяя всю свою веру в Его благо.
               вот только как?
злое лицо едва похожее на человеческое, оно стало маской уродливых демонов из чуждых планов бытия.
рейстлин взмахнул рукой, гася все свечи и каминное пламя, взял посох, прислоненный к столу, и покинул лабораторию.
               если не может он найти покоя среди излюбленных книг,
               то где же он вообще может его обрести?

злая ирония похожая на судьбу

Ночью, посреди пустующего двора Храма, по дороге в свои же покои, кого еще мог он встретить?
Посвященная. За весь день так и не покинувшая мысли до конца /хоть и бросилась прочь не обернувшись/, сидела у каменного фонтана и плечи ее, гордо расправленные, сейчас согнулись под немыслимой тяжестью собственной веры. Маджере скривился. В городе Паладайна не было платинового бога, не было здесь Доблестного Воителя, лишь имя его на чужих устах. Удивительно как может быть слаб бог в своих собственных землях.

Наверное стоило уйти, не потревожив чужих мыслей. Уйти и не вмешиваться, предоставив жрицу себе самой.
Рейстлин именно так и хотел поступить, отправиться дальше, неслышно пройдя по зеленой траве, но ноги сами направили его к одинокой светлой фигурке.

Горячая рука опустилась на хрупкое плечо и свет Солинари скользнул по вышитым серебром рунам черных одежд.

- Не пугайся, госпожа Крисания, здесь только я.
"она плакала", - устало скользнула мысль и тут же исчезла.
Рейстлин коснулся щеки и опустил руку на холодный лоб.  Кончиками пальцев он чувствовал как гладкую кожу прочертили морщины дневных тревог.
Он мог бы сказать ей, что возвращался к себе, когда заметил девушку. Мог бы сказать, что не время и не место она выбрала для своих уединенных раздумий. Черная ночь лишь подчеркивает душевную тьму и не место здесь праведной дочери.  Он мог бы поднять податливое тело своими руками, заставить взглянуть на себя, выжечь этими руками чужой леденящий озноб.
                мог бы,
                  но не стал
Только убрал свою руку и опустился рядом на скамью, плотнее кутаясь в одежды, хоть летняя ночь обдувала теплом.

скоро изменится ветер, крисания
скоро птицы испуганно взмоют к рассерженным небесам
скоро знаки божьего гнева будут раз за разом потрясать светлый город
кровавое море примет в объятья свои истар
но еще не сегодня

Отредактировано Raistlin Majere (2019-03-03 21:51:10)

+2

7

лучше поклонятся данности с убогими её мерилами, которые потом до крайности,
послужат для тебя перилами (хотя и не особо чистыми), удерживающими в равновесии
твои
хромающие истины на этой выщербленной лестнице.

[float=left]http://sg.uploads.ru/RC2Kt.png[/float] [indent] Крисания морщится. Исколотая ржавыми иглами лезущей в раскрытые девичьи глаза правды, Крисания морщится от белоснежного атласа праведного гнева, неумело упрятанного под маску разбитого и склеенного воедино спокойствия. Чувствует жрица, как внутри корчится, умирает в зародыше скребящееся о стенки праведной веры раболепие не перед истинным богом, но перед человеком — обыкновенным и слабым, стареющим и напуганным осознанием собственного быстротечного века, утекающего между тугих пальцев. Ужаснуться хочется, на колени упасть, сложить ладони в молитве и долго просить у бога-дракона милосердия и прощения за собственную слепоту, за наивность, с которой поверила в праведность Короля-Жреца, который все молитвы человеческие обращал не к Паладайну, а к себе самому. Крисании кажется, что платиновый дракон должен раскрыть свою пасть и проглотить того, кто сеет смуту в хрустальных людских душах, но дракон молчит и бездействует, лишь недовольно ерзает под сердцем своей праведной дочери. Выжидает чего-то. Наблюдает через разноцветные витражи Великого Храма, на порог которого ступать не желает.

[indent] Крисания теперь отчетливо видит, что нет здесь ее бога, сколько бы не звали люди его, сколько бы не кричали имя его в потолок. В белоснежном городе Истаре, где Паладайну молятся трижды в день — на рассвете, в полдень и на закате — нет платинового бога-дракона, не отыскать его ни в стенах Великого Храма, ни в сердце Короля-Жреца, чья вера поросла терновником. Обронили, выронили своего же бога, потеряли в минуты стыдливого молчания где-то между утренней и дневной молитвами. Нет теперь Паладайна здесь, только Король-Жрец остался.

         не спасет никто душ человеческих
         то ли потому, что не достойны спасения
         то ли потому, что король-жрец себя-то едва ли сможет спасти

[indent] Восприятие искажается. Раздробленное крахом уверенностей и надежд, собственной гордости да упертости (это неправда, рейстлин, это все ты, ты, ТЫ виноват, это ТВОЕ колдовство, это ТЫ испытываешь мою веру и наблюдаешь за слабостью молодой жрицы, смакуешь чужое отчаяние, словно орехи в меду обваливаешь), восприятие искажается, растекается, деформируется под натиском острой конфронтации между реальностью снаружи с эмоциями внутри. И слова единой молитвы, что Крисания наизусть знает, кажутся теперь перевернутыми да вывернутыми, лживыми, пропитанными человеческой слабостью, чужим желанием величия, низменностью заплесневелой души.

[indent] Раскаляется железный прут собственной веры, вплетенный в хребет. До бела раскаляется, что становится нестерпимо жарко, нестерпимо больно почти на физическом уровне. Драконьи клыки в плечо впиваются в наказание, когти бога-дракона скребутся в спину — недостойная жрица, слепая посвященная, слабая дочь, нет в тебе праведности, вся она рассыпалась серой пылью, в ладони не собрать. Крисания хватает ртом воздух как рыба, но не может наполнить собственные легкие (это тоже твое колдовство, маг?). Гнев бьется белым огнем между прутьев реберной клетки, поднимается по костям до самого горла, сворачивается комом острых слез, замирает. Разочарование бьет наотмашь — Крисании не оправиться от падения, а падать она будет не на колени, а в прямиком в темноту, где не будет ее любимого бога.

[indent] Слезы удается удержать, сжав ладони в кулак, сглотнув неприятный ком. Крисания Таринская гордая жрица, она не станет рыдать перед темным магом, не станет даже головы опускать. Обнажать собственную слабость перед Рейстлином Маджере противно и низко, он ее смаковать будет, на палец наматывать и тянуть из сердечных жил, чтобы спрятать в хрустальную склянку и на полку поставить. Рейстлин Маджере — холодный. Руки тянешь к нему, а он пальцы заламывает, отворачивается, исчезает, шурша мантией. Рейстлин Маджере всегда ускользает, взамен оставляя стылое ничто, острое разочарование. Рейстлин толкает всякий раз Крисанию к краю обрыва, в червоточину зудящей тьмы и смотрит, как долго продержится его глупая жрица в этот раз. Соскользнет, упадет или выживет, выкарабкается, повторяя снова и снова о милосердии своего треклятого бога.

[indent] Рейстлин Маджере холоден, черен и недвижим. монументален. Его голос — тысячи воронов, выклевывающие язык и глаза, завывания холодного ветра, спускающегося с ледяных горных хребтов, согреть которые не способно даже драконье пламя. Его слова — ледяная вода, заливающаяся в уши, сотня тонких иголок, впивающихся в мозг.

[indent] Рейстлин Маджере холоден, черен и недвижим. невыносим. Не отыскать в нем ни тепла, ни поддержки, сколько Крисания бы не пыталась. Ей кажется, если раздвинуть ткань черной мантии, то под ней не окажется тела, а будет лишь зудящая холодная бездна, всматривающаяся в серые глаза наивной жрице, которая еще во что-то там верит. Не отыскать в Рейстлине сердечного огня — он его серым песком тушит, золой посыпает.

         неужели я никогда не смогу принести в твою душу свет?
         сколько бы я не пыталась, твоя тьма проглатывает его без остатка, что даже памяти не остается
         неужели ты совсем не хочешь изменить собственный путь, отказаться от этого липкого зла?
         рейстлин маджере, если бы мог, ты бы ответил мне?
         неужели я никогда не смогу согреть твое, закованное в вековые льды, сердце?

[indent] Крисания Таринская поднимает глаза на Рейстлина Маджере и пытается увидеть хоть что-то кроме острых углов гранитного безразличия, но не находит ничего, что стало бы спасительным огнем в ее измученной, исколотой иглами душе. Наивная жрица, глупая посвященная — она жаждет стать светом, путеводной звездой в чужой жизни, только сама слепо в темноте бродит да спотыкается, разбивает коленки, а все ссадины прячет под подолом белых одежд. Крисания смотрит на темного мага, а за язык кусают слова тяжелые, острые, полные низменного гнева и горечи. О подобных слова нельзя жрице даже думать, ибо ведут они к смерти души — если Паладайн ее только услышит, раздерет драконьими когтями.

         рейстлин маджере, иногда мне кажется, что я тебя ненавижу
         и осознание этого пугает меня сильнее бездны по ту сторону целого мира

так дни идут, печали умножая. как за тебя мне господа молить?
ты угадал: моя любовь такая, что даже
ты не смог ее убить.

[float=right]http://s5.uploads.ru/O4oXY.png[/float] [indent] Все слова так и остаются несказанными, спрятанными под девичий язык, где никто никогда не сможет их отыскать. Крисания Таринская морщится. Тишина между ними тянется золотой нитью, звенит от напряжения. Молчание затягивается и бьется беспомощной птицей о разноцветные витражи. Гул голосов не касается их, существует словно в другой вселенной, все звуки для Крисании такие, словно в застывшем янтаре застряли. А между ними молчание — тихое-тихое, вечное-вечное, оглушительно громкое. Жрица не выдерживает первой и рвет золотые нити тонкими плечами, острыми ключицами. Ничего не говорит, ничего не спрашивает, ничего не ждет — уходит так быстро, почти на бег сбивается, словно напуганная кровожадными охотниками лань. Торопится, спешит, сама не зная куда именно, но только подальше от всего, что впивается в ее сердце иголками, от всего, что разрушает ее восприятие мира. От общего молельного зала, от идеальных колонн, от Короля-Жреца и молитв его лживых, от поклонения не богу, но человеку. От Рейстлина Маджере, который здесь носит совершенно иное имя и чужое лицо, который пальцами тянет из Крисании мышцы сердечные и смотрит, как сильно они способны тянуться под его безучастным взглядом.

[indent] Коридоры и комнаты, сливающиеся в единый лабиринт, тянутся прямо, извиваются в поворотах, а затем кончаются тупиком темных углов, куда не достает свет ни факелов, ни солнца. Крисания спотыкается о собственные ноги, о ковры и ступени, она — потерянный ребенок, который не может отыскать себе места, не может смириться с тем, что детство закончилось и теперь нужно встретиться со злой и беззубой реальностью. Та заглядывает в серые глаза жрицы и находит там только смятение и страх, разочарование и боль, соленые слезы, которые можно без остатка выпить. Реальность путается змеиными хвостами в черных волосах и шипит на ухо, что Рейстлин Маджере прав. Правдиво каждое слово, сорвавшееся с его тонких губ, каким бы острым оно не казалось, как бы не вспарывало изнеженное наивностью сознание молодой посвященной. Крисания хмурится, качает головой, про себя повторяет — не верю, не верю, не верю, — а правда глаза колит, правда на ладонях лежит, только смотреть не хочется. Осознавать не хочется.

[indent] а надо

[indent] Крисания утирает слезы и тихо молится своего возлюбленному богу, просит его указать ей путь в этой тьме, в которой она оказалось. как мне выбраться? куда мне идти? я так нуждаюсь в тебе сейчас, паладайн. доблестный защитник, взываю к милости твоей, сбереги душу мою от всякого зла, направь меня в час нужды, когда, обреченная, взываю к тебе. Ее бог молчит, не отзывается, больше не дышит в спину, словно разочаровался в праведной дочери своей и оставил ее одну в сгущающейся темноте.

[indent] Когда подступает ночь, Крисания все еще не может отыскать себе места. Мысли сумбурные разлетаются птицами, их приходится отлавливать руками и сажать в клетки, чтобы не путались и не ломали себе крылья. Жрица выбирается на воздух, проскальзывает бледной тенью под очередной беззубой аркой, останавливается около каменного фонтана. Вода монотонно журчит, плещется. Крисания находит в этом спокойствие, такую необходимую умиротворенность. Если все, что показал ей Рейстлин, правда, значит, конец всем надеждам молодой наивной жрицы. Время неумолимо, время упрямо, и через несколько дней после вереницы зимних праздников разразится Катаклизм, ощерятся доблестные боги, оскорбленные самоуверенностью Короля-Жреца, и закипит вода, проглатывает белоснежный город Истар. Все правда — Король-Жрец не пророк и не избранный, а только человек, что погряз во власти и роскоши, в грязной политике; именно он принесет смерть этому городу, как бы громко не молились люди платиновому богу, как бы не просили милосердия — его не будет. Боги покарают весь город за слепоту.

[indent] И Крисанию тоже.

[indent] Слезы вновь подступили, покатились по бледным щекам, и каменный фонтан поплыл перед глазами. Крисания утирает их ладонью, глотает, да только все без толку. Обреченность на языке перекатывается горечью собственной беспомощности.

[indent] Чужое прикосновение вырывает Крисанию из тяжелых раздумий, заставляет вздрогнуть, испугаться на долю секунды, а затем пристыдиться собственной слабости.

[indent] — Кто здесь? — слабый голос предательски дрожит, срывается на шепот. Жрица поджимает губы, когда видит Рейстлина, не может до конца понять, рада ли ему или не желает его видеть вовсе. Все смешалось сейчас у нее внутри, смешалось и растеклось уродливой кляксой, деформировалось. Даже в вере не смогла она отыскать спасения.

[indent] — Зачем ты пришел? — глупый вопрос, заданный лишь от физической необходимости произнести хоть что-то, разорвать сгущающуюся тишину, дать себе время утереть слезы, выдохнуть, успокоиться и спрятать собственное смятение подальше от темного мага — негоже ему подобное видеть. Крисания разглядывает лицо Рейстлина, и его глаза кажутся все такими же холодными, холоднее воды в каменном фонтане, Крисания захлебывается в них. Не отыскать в темном маге ни тепла, ни поддержки, но все-таки он почему-то здесь, с ней.

         зачем-зачем-зачем? ты мог просто уйти, ускользнуть тенью, я бы даже не почувствовала твоего присутствия, а теперь ты здесь. ты здесь, и мне совершенно нечего тебе сказать. молчание между нами будет тянуться непростительно долго, и от этого станет только хуже. мне невыносимо, рейстлин.
                  уходи
                           (останься)

[indent] — Мне нездоровится, — тихо произносит жрица, и в ее голосе живет лишь предательская слабость, — оставь меня.

[indent] Крисания проглатывает комок противных слез, и они проваливаются по гортани комком битого стекла — царапают изнутри, не найдя выхода. За слезами приходит стыд. Он шелестит тенью под ногами праведной дочери, опирается на коленки, прячется под подолом платья, холодным языком ведет вдоль хребта, касаясь каждого острого позвонка. Крисании стыдно за то, что сорвалась, поддалась эмоциям, не смогла удержать спокойствия в тонких пальцах. Сейчас тоже не может — пальцы у нее дрожат, как бы сильно она не сжимала их в кулачки. Стыдно, что в акте обнаженной слабости своей она упрямилась глупым ребенком, не желала видеть правды, обвиняла в грязных кознях темного мага (это все ты-ты-ты, рейстлин, вспоминает свои же мысли). Праведность, что зубы, думает Крисания, ее тоже можно растерять.

[indent] — Послушай, — она касается ладонью руки Рейстлина, пальцами цепляется за рукав темной мантии (так делают дети, когда боятся потеряться), — ты во всем оказался прав. Теперь я вижу все ясно и четко, все мои надежды были пустыми, они разбились в белом Храме в момент, когда я разглядела истину. В Короле-Жреце нет ни праведности, ни святости, только низменные желания, гордыня и власть. Он охвачен страхом и чувством собственной непогрешимости. Как Паладайн смог такое допустить в своем же городе? — тихий вопрос упирается в гранитные углы холодного молчания Рейстлина Маджере. Крисании кажется на его лице проскользнула тень усмешки, секундного собственного превосходства. Глупая жрица наконец-то все поняла, а он, темный маг, оказался во всем прав. Крисания кусает себя за язык. Рейстлин Маджере молчит. Молчит требовательно и правомерно; очень хочется последовать его примеру, но несказанные днем слова сейчас наружу вырываются стайкой перепуганных птиц.

[indent] — Я думала, ты лишь хочешь зло пошутить надо мной, испытать мою веру, но теперь я все вижу. Благодаря тебе. Ты оказался прав, и мне стыдно, что я так плохо думала о тебе, Рейстлин. — Крисания улыбается, и улыбка выходит усталой, но искренней; она крепче сжимает ладонь мага в своих тонких пальцах, смотрит на него открыто и честно, и все ее смятение, весь страх отступают куда-то, прячутся в траве. — Когда я только оказалась здесь, этот Храм казался мне восхитительным. Я думала, что он — оплот веры, праведности, духовности, но я ошибалась. Этот Храм кажется мне теперь невыносимым и вычурным, он полнится роскошью в то время, когда на улицах Истара столько нуждающихся. Бедняков не пускают в храм, они молятся на ступенях. Как жрецы только могли допустить такое?

[indent] Крисания выдыхает, отводит взгляд от Рейстлина, начинает рассматривать свое платье — оно больше не скромное, но вышитое золотом. Противно становится. От себя же.

         знаешь, рейстлин
         мне кажется, боги абсолютно правы в своем гневе
         истар не достоин ни милосердия, ни спасения
         и от осознания этого мне тоже становится страшно

+2

8

иногда то, что мы знаем,
бессильно перед тем, что мы чувствуем.
|
http://s8.uploads.ru/B1myI.png http://sg.uploads.ru/EALK6.png http://s7.uploads.ru/AphsE.png

                    он молчит
и молчание это глупое, недовольное. ущербное.
бьется и звенит между пальцами, осыпается по плечам каменным крошевом, острым песком. черный маг поджимает губы и кутается в свою мантию, но все еще не уходит. впрочем, и разговор он не начинает. аккуратно, едва слышно, опускает свой посох подле на скамью и все ждет чего-то. быть может что праведная дочь паладайна сама начнет разговор, быть может что ему самому придут на ум нужные слова.
                   но их нет.
рейстлин чувствует разлитый в воздухе аромат цветов, нежный запах персиков от волос крисании, а еще горький вкус полыньи и крови во рту. маг не умеет утешать и не ищет подходящих слов. молча слушает судорожные вздохи и резкие слова, вот только знает - всё ложь. ложь глупая и дрожащая, она на кончиках ресниц молодой жрицы собирается не пролитыми слезами. 
нет. не хочет она оставаться одна.
или не хочет оставаться без черного мага, что мрачной тенью заслонил серебристую луну и теперь распростер вороньи крылья над ее непокрытой головой.
рейстлин понимает это всем своим естеством и бросает отрывистый взгляд на женский профиль.

          неужели и правда столь затуманился чужой взор?
          неужели и правда, госпожа крисания, тебя — так — тянет ко мне?

Довольный блеск глаз прячется за опущенными ресницами, за длинными рукавами мантии прячутся сжавшиеся на мгновение кулаки. Маджере ногтями вонзается в ладони и тут же расслабляет пальцы, только голову поднимает удивленно, когда Крисания сама тянется к нему навстречу. Она хватается за рукав, заставляет протянуть в ответ руку и в прохладных пальцах застывает Его рука. Рейстлин смотрит на это неподвижно, застыв и не сопротивляясь, словно отзвучало заклятие неизвестного колдуна и обратило Рейстлина в статую. Он лишь раз поднимает глаза на Крисанию, вслушивается в чужой голос и торжествующий блеск озаряет глаза надменной издевкой /почти не обидной, а может лишь сегодня она не оскорбляет праведную посвященную/.
Крисания сжимает руку мага крепче.
У мага болезненно ноет распухшее сердце, покрытое язвами. Оно трется о стенки легких и подкатывает к горлу ядовитым соком.
И хорошо, что тени кругом, что лучи Солинари медленно тают и гаснут, уступая власть свою алой Лунитари.
Рейстлин резкий излом своих губ /не насмешка и не улыбка. болезненное напряжение, сковавшее тело/ прячет за опущенным подбородком, за капюшоном и упавшими на лицо волосами. Только взгляд все находит свою руку в чужих руках. Хуже то, что он эту руку чувствует.
Пальцы девичьи - тонкие, мягкие, обхватывают узкую ладонь и держат крепко, будто позабыв обо всем на свете за чередой лихорадочных мыслей и слов, что наконец высвободились из уст Посвященной и обрушились потоком на мага. Он едва слушает что говорит собеседница, почти не вдумывается в смысл слов, хоть и прекрасно понимает их направление. И аромат. Аромат роз и персиков так близко, что Рейстлин воздух вдыхает так осторожно, будто вновь ожидает резкого приступа кашля.

Первая мысль - выдернуть руку и отстраниться.
Спрятать пальцы свои за покровами черных одежд, словно от острых стальных ловушек, готовых лязгнуть своими металлическими челюстями и оторвать кисть колдуна, навсегда лишая того возможности чертить в воздухе волшебные знаки. Вырвать руку и остудить чужую горячность своим ледяным спокойствием, в очередной раз подчеркнуть как слепа была жрица, как упрекала своего союзника во лжи и злом колдовстве. Чтобы помнила она кому обязана, чтобы знала на кого стоит полагаться, если белый свет глаза закрывает плотными тканями.
                 нет. не вырывает.
С удивительной ясностью маг понимает, что не добьется ничего своей резкостью. И так с головой ее хватило сегодня. И потому поднимает наконец голову, чуть поворачивается к Посвященной и свободная рука /почти против воли/ накрывает ладонь Крисании.
Рейстлин улыбается. Тихо, немного горько и туманно, застилает его голубые глаза дымка воспоминаний, а голос, не многим громче шепота, разливается по дворику.

- Слышала ли ты что-нибудь о Неракской Башне Высшего Волшебства? - Он спрашивает жрицу, но ответа не ждет. Губы изгибаются в пренебрежительной усмешке, обращенной вглубь себя, к тому Рейстлину Маджере, что с горящим черным пламенем сердцем, прошел коридорами магии до Нераки, города его Темной Королевы. - Оказавшись в городе, я много думал о том, как попаду в нее и встречу могущественных магов, чьи силы и знания станут для меня путеводной звездой. Я думал о том, что окажусь в обществе подобных мне...

Рейстлин не упоминает о том лишь, что все мантии были черными, но праведная дочь Паладайна и сама может догадаться на что похожа Нерака, страшный город, гниющее нутро Королевы Такхизис, сосредоточие ее драконидских армий. Город, созданный лишь для того, чтобы служить великой богине, чтобы возносились к ней молитвы черных жрецов в Храме Тьмы.
Рейстлин помнит этот город. Помнит он и Храм.
Помнит как сгибались колени перед чудовищной силой Такхизис и как голос ее заползал в уши, заставляя сердце замирать в груди и болезненно сжиматься от страха и восхищения.
Воспоминания жалят и жгут раскаленными клещами, Маджере кривит свои губы и его рука непроизвольно начинает гладить пальцы Крисании. Он усилием воли изгоняет Королеву из собственного разума, и, почти не замечая того, едва касаясь гладит бархат девичьей кожи.

- Что найду свое место подле этих магов и блаженный приют. - Черный колдун резко поднимает голову выше, изгибается рот в уродливой улыбке отвращения и глаза в темноте становятся двумя узкими тоннелями, чья сила исходит из бездны. Презрение копится в уголках губ, как яд на змеиных клыках, свои недомолвки Рейстлин прячет за мягкими прикосновениями к чужой руке и смотрит он в пустоту. - Неракская Башня была совсем не похожа на ту, что ты видела, когда была у меня в гостях. Не похожа она и на ту, что стоит в Вайретском лесу. - Маг тихо и хрипло смеется, кашель застревает резью в шершавом горле. - Этот прогнивший трехэтажный сарай стал бы прекрасным пристанищем для кур, впрочем маги, оказавшиеся в нем, были ничуть не лучше сварливых птиц. Их крохотные умишки не могли вместить и тысячной доли моих знаний, а головы были набиты мыслями о еде и стальных монетах. Когда дракониды вламывались в Башню, они жались к стенам и беспомощно лепетали только о собственной непричастности ко всему, что бы там ни было.

           рейстлин замолкает, переводит дыхание.
           и рука его тоже замирает.

Больше магов, пожалуй, разочаровала его только библиотека.
Из нее давно уже вынесли все, хоть мало-мальски полезное, но Маджере все равно отчаянно верил, что сможет раскопать хоть что-то ценное. Ничего. Башня Высшего Волшебства обернулась воздушным замком, надулась мыльным пузырем и с треском лопнула, окатив Маджере липкой водой. Запах вареной капусты еще долго не сходил с его мантии и с великим удовольствием маг думал о том, что пожар, в котором сгинула та башня, был одним из лучших событий ночи.

- В Нераке я не встретил то что искал. - Колдун затихает. Резкий смех, душивший его, исчезает мгновенно, губы сжимаются в тонкую линию и растворились отголоски эмоций с лица. Только на белую кожу бросила Лунитари свои алые блики, будто погладила его по щеке, да оставила окровавленный отпечаток. Город, в который он пришел, надеясь обрести могущество и власть, помочь в победе Такхизис, на деле оказался вонючей помойкой, в которую он нырнул с головой и извалялся в грязи. - Не было в Башне могущественных магов, не было новых знаний, способных взбудоражить разум. В том городе властвовал хаос и ничего более. Но...

Рейстлин вновь оборачивается к своей собеседнице, большим пальцем он чертит линию по тонкому женскому запястью и от жара этого прикосновения, кажется, теплеют глаза.
Паутинами трещин покрывается барьер между ними, хрупкий и дрожащий, он вот-вот треснет окончательно и под ноги упадет осколками. Те осколки расплавятся под сиянием Трех Лун, их развеет жаркий ветер Истара и разнесет по всем землям.
            однажды, Крисания, эти осколки забьются в твои глаза

- Перестали ли существовать могущественные маги лишь от того, что я не встретил их в Нераке?

             он убирает руку с чужой руки, но только затем, чтобы поднять ее к женскому лицу.
крисания прекрасна, трудно не признать этого. она сотканная из света и льда. мраморная скульптура к храме своего бога. но когда рейстлин подносит пальцы к ее алеющим щекам, то чувствует, как бьется сердце под этим совершенным мрамором. натягиваются нити, связавшие их и маг смотрит пристально, остро, совсем не мигая. и в ответ его голос звучит переливами мягких теней, бархатом, сотканным множеством бессонных ночей, серебристой пылью толченого жемчуга.
            осколки слез испаряются с ресниц, выжигает их магическое пламя.
           
- Оставь свою горечь, праведная дочь. Все, что ты сделала, так это усомнилась в людях. А разве твоя вера строится на них? - Рейстлин склоняет голову к плечу, смотрит на Крисанию несколько жалких мгновений, растянутых в бесконечную ночь, и резко отдергивает руку от ее лица. Взгляд обращается к небу, ползет по крыше Храма и каменному фонтанчику. - Завтра я собираюсь выехать по делам, не составишь ли ты мне компанию?

чужой ответ совсем не интересен /не так ли?/
рейстлин почти жалеет, что спросил.
холод и мрак цепляются за горло, забираются под ворот одежд, греют свои ледяные пальцы о выступающие кости позвоночника. маг высвобождает свою руку из рук светлой жрицы, прячет в широкие рукава. кажется он даже злится на молодую женщину за собственную откровенность и сорвавшийся с губ вопрос.
            все могущественные маги, встреченные на пути, развоплотились и обернулись трухой.
            больше не нужно бояться призраков прошлого.
            больше не нужны спутники на пути.
            разве что послушные марионетки

+2

9

я бежала за ним, хоть понимала
нас   уже   не   спасти,
ни волшба, ни молитвы не смогут его сберечь.

think up anger — close to you ft. tommy liautaud
[float=left]http://s7.uploads.ru/HpahP.png[/float] [indent] Все, что у них есть, — украденные у целой вечности мгновения. Короткие, мимолетные, несущественные. Они — хлебные крошки в ладонях бездомных детей, крупицы веры в сердцах отчаянных, которым уже ничем не помочь. Крисания ревностно бережет такие моменты в собственной памяти, цепляется за них пальцами сильнее, чем за веру в своего любимого бога. Все, что у них есть, — украденные у целой вечности мгновения, короткие проблески яркого света в сердце безграничной тьмы.

          все, что у нас есть, — мы сами
          нет, не у нас. следует поправить себя, перестать обманываться и посмотреть на правду широко открытыми глазами, даже если правда окажется черными когтями хищных воронов. нет лжи опаснее и слаще, чем та, в которую мы кутаем свои же сердце. этому я научилась у тебя. правильно говорить: все, что есть у меня.
          а у меня есть только мой бог и ты, рейстлин

[indent] Это все память. Предательская, слабая, зудящая роем муравьев под кожей на кончиках пальцев. Память, от которой бы избавиться, разбить и вымести осколки прочь, спрятать в темноте за левой сердечной камерой. Крисании следовало бы сделать именно это, но внутри что-то хрустит, надламывается, разрывается изнутри и тянутся-тянутся жилы до беззубой боли. Крисания Таринская свои воспоминания бережет, кутается в них по ночам от холода, находит спасение от колючего взгляда Рейстлина Маджере. В тусклом золоте свечей молодая жрица молится богу, просит его, чтобы никогда не забывать, даже если станет бесконечно больно, даже если проще окажется вывернуться, выломаться, даже если темный маг сбросит ее в зубастую бездну. Крисания хочет помнить, даже если воспоминания разорвут ее на куски стаей голодных плешивых псов.

[indent] Посвященная бережно собирает воспоминания в ладони и прижимает их к груди, чтобы уберечь.

                  уберечь от тебя, рейстлин
          ибо все, чего ты касаешься, покрывается язвами да нарывами, выворачивается наизнанку, искажается, деформируется. только память ты не сможешь забрать. только в памяти моей не сможешь посадить семена чертополоха да репейника, острого терновника

[indent] Сердце у Крисании оплетено шелковыми лентами наивности. Ей бы повзрослеть да понять — за некоторые вещи цепляться бессмысленно, а в конце пути собственная память будет жечь ее раскаленным железом, что живого места не остается на нежном атласе девичьей кожи. Ей молиться бы о силе духа и мудрости, о крепости ума и собственной веры, а она руки к темному магу тянет, верит во что-то, надеется, словно не знает, что надежда потом раскалится до бела и сожжет до обугленных костей ладони. Рейстлин Маджере не спасет Крисанию Таринскую от падения в бездну глупости молодого сердца — он будет лишь наблюдать за этим падением, и взгляд у него будет безучастный, холодный, колючий, пробирающийся под кожу.

[indent] Все, что у них есть, — короткие мгновения вроде того, что тянется здесь и сейчас. Их не считать, их забывать нужно с той силой, с которой Крисанию тянет к Рейстлину, сжигать в ночных жаровнях, раздирать на куски, никогда даже не сметь наслаждаться умиротворением подобных моментов. Нет ничего ни святого, ни праведного, ни чистого в ее любви — ей любить наказано лишь бога-дракона, возлюбленного всемогущего отца, платинового защитника, что ревностно оберегает хрустальную девичью душу. А у Рейстлина Маджере чувства острее наточенных пик, тяжелее каменных стен. Он запирает их на тринадцать замков в собственной башне, чтобы никто даже не посмел узнать о их существовании. Все чувства, привязанности — слабость души, в них нет ничего святого.

[indent] Неотвратимое чувство разочарование скребется где-то о легкие, сжимает их в кулаках, что дышать становится трудно. Шепчет на ухо — твоя влюбленность доведет тебя до падения, и даже паладайн не спасет тебя; рейстлин маджере выпьет твою душу, а взамен не оставит ничего кроме ноющей под сердцем потери. Крисания Таринская тянет носом воздух, сильнее сжимает чужую ладонь. Надежда вгрызается в глупое сердце, порождает сотню причин, начинающихся с “а, если”. Девичья наивность бьется певчей пташкой в ладонях; если Крисания передаст ее Рейстлину, он свернет ей шею, переломает крылья, сожжет на костре, а пепел будет использоваться в своем темном колдовстве. Девичья наивность берет праведную жрицу под руку и по следам из осколков памяти ведет ее прямиком в собственную бездну. Грехопадение будет долгим — не подняться, не оправиться, не оправдаться.

          кто останется считать шрамы, зализывать раны, читать молитвы сквозь горькие слезы, когда он переступит через тебя, уйдет на закате в вязкую темноту, ни разу не оглянувшись и не вспомнив о жрице, что посмела полюбить темного мага?
          крисания отчаянно ищет ответ в теплой ночи, переполненной ароматами роз и сбитым шепотом мыслей
          но находит только стылое ничего

[indent] Тишина звенит и тянется, переливается в отражении лунного света на водной поверхности. Прикосновения разливаются по телу, пульсируют теплом. Крисании хочется сесть ближе к Рейстлину, хочется вжаться в его тело (оно будет холодным, словно гранит обнимаешь, только не пугает это праведную дочь паладайна), хочется, чтобы его тьма приняла и поглотила ее саму с головой, оставила бы чернильные пятна на бледных плечах и в хрустальной душе. Крисании кажется, что только в его объятиях она отыщет спокойствие, гармонию, умиротворенность. Девичья наивность под ногами стелется, ждет момента обернуться раскаленными углями разочарования. Чувство влюбленности целует щеки жрицы, оставляет красные следы. У Крисании Таринской под кожей живет, извивается любовный огонь, только Рейстлин Маджере не желает согревать о него руки.

[indent] Тишина звенит и тянется. Спотыкается неуклюже в момент, когда маг начинает говорить, и голос у него струится мягким бархатом, обволакивает Крисанию, успокаивает ее растерзанный разум. А, может быть, ей все это лишь кажется, потому что жрица смотрит прямо, да правды не видит, утопает в своем же самообмане. Он отравляет ее изнутри быстрее яда с зубов черных змей Рейстлина.

[indent] Крисания слушает его внимательно, словно боится пропустить хоть слово, хоть звук. Слушает о том, чего не видела, чего не знала, чего боялась даже представить, потому как подобное запретно для светлой жрицы, для праведной дочери Паладайна, что жизнь свою должна посвятить лишь чистой вере. Крисания запоминает каждое движение Рейстлина, вслушивается в перепады его интонации, не замечает, как его черные демоны свернулись подле ее ног. Не замечает, как змеи пробрались под кожу и плетут теперь гнезда между ее ребер, давят хрупкое сердце, раздвоенными языками слизывают чужие надежды. Ей бы следовало прогнать их прочь, ей бы следовало здесь и сейчас прервать разговор и уйти (сбежать) от мага под защиту своего праведного бога. Ей бы следовало замаливать свои же грехи, но Крисанию змеи совсем не пугают. Она будет разрешать им грызть собственные белесые кости, если только они позволят тянуть руки к Рейстлину и под пальцами находить его плечи.

[indent] Глупое сердце в комок сжимается, сворачивается в грубый узел. Бьется о стенки своей же клетки, только до жрицы праведной достучаться не может.

[indent] Крисания слушает темного мага, а самой хочется поднять руки и снять с него темный капюшон. выходи ко мне на свет, рейстлин. Хочется на ухо ему нашептывать по слогам — позволь мне изгнать из тебя всю смуту, всю тьму, позволь стать светом в бездне твоего холодного сердца. Хочется запустить пальцы в его волосы, целовать в лоб. Если все сделать правильно, то на утро из Рейстлина выползут все черные змеи, все алчные демоны, все страхи и ночные кошмары. Вся его боль отступит, обязательно отступит — Крисания верит, и это кажется самым важным. Чудо трещит в пальцах вместе с надеждой (рейстлин сожжет все в колдовском огне).

[indent] В словах мага мудрость, которой Крисании не сыскать, сколько бы не молилась она своему богу. Она понимает — он прав — и она готова признавать свои ошибки, благодарить его за уроки, которые сама постичь не способна то ли в силу недостатка усидчивости, то ли в силу своего же скудоумия. Вопрос, прозвеневший в тишине ночи, настигает жрицу врасплох, но вызывает внутри тягучую судорогу. Ей кажется, что, если Рейстлин зовет ее с собой, значит он дорожит ею. Самообман накладывается на лицо лентой с шипами вовнутрь — сколько Крисания еще будет не замечать своей же слепоты?

          Даже Рейстлин Маджере не сможет ответить на этот вопрос.
          Крисания же видит в подобном лишь способ коснуться души мага, развести ладонями его тьму.
          (тьма не глиняный горшок, девочка, не отодвинешь)

[indent] — Конечно, — тихо кивает жрица, и улыбка по губам тянется, — если зовешь с собой, значит я смогла все же коснуться твоей души?

[indent] Рейстлин не отвечает, только короткая ухмылка ломает идеальную линию тонких губ.

[indent] — Ты снова смеешься надо мной, маг? — в словах Крисании не отыскать ни обиды, ни тихой злости, а, наверное, стоило бы. — Не смейся. Я лишь хочу поблагодарить тебя за этот разговор. Ты многое показал мне, и я не перестаю учиться у тебя. Ты прав. Вера ведь заключается не в людях, вера исходит из сердца, и я точно знаю, что в моем живет Паладайн. Мой бог со мной, и он оберегает меня. Но сбившиеся с пути праведности жрецы оскорбляют бога-дракона.

[indent] Крисания выдыхает. Она больше не смотрит на Рейстлина, всматривается в бесконечный бег холодной воды в каменном фонтане. Ветер шелестит в зеленых кустах белоснежных роз, кусает холодом плечи Крисании под тонким платьем.

[indent] — Впрочем, подобные размышления тебе, наверное, совсем неинтересны. Прости, я задумалась. Уже совсем поздно. Спокойной ночи, Рейстлин.

[indent] Она замирает на долю секунды, словно ждет чего-то. Его слов на прощание, храбрости в собственном сердце, которая толкнет в спину, позволит коротко поцеловать мага в лоб. Любого действия, потому что скомканность этого момента оседает горечью на корне языка. Крисании хотелось бы запомнить его совершенно другим, но она натыкается лишь на холодную монумантальную стену — такую молотом не сломаешь, огнем не сожжешь. Колит разочарование прямиком в сердце. Крисания Таринская поджимает губы и поднимается со скамейки, бледной тенью уходит в сторону Храма, возвращается в свою комнату, в которой стало почему-то вдруг очень холодно и одиноко.

          паладайн, прошу у тебя твоей мудрости
          направь меня
          не позволь ошибиться

http://s3.uploads.ru/somzK.png
я любила его, как любит дожди трава, хоть и слышала,
будто в нём дремлет жестокий зверь.

убегай от него, убирайся, пока жива
мне шептали соседи, приходившие к нам под дверь.

[float=right]http://s5.uploads.ru/OpgDC.png[/float] [indent] Утро растекается солнечным желтком по коридорам и комнатам, лижет крыши домов. Утро щекочет Крисанию яркостью нового дня, стылой прохладой заставляет обнимать свои же плечи, пока идет жрица по коридорам прямиком в дальний зал. Крисания молится в одиночестве, потому что нет больше сил выходить в общий зал, встречаться взглядами со жрецами без веры в сердце. Они лишь повторяют выученные слова, выжженные на их отравленных языках, Крисания же молится с искренностью праведной дочери, верной последовательницы, возлюбленной посвященной. Просит у бога-дракона милосердия и мудрости, сил и терпения, только кажется, что не услышит он ее, пока шепчет она заветные слова в этом безбожном храме. Дом Паладайна лишился хозяина.

[indent] Крисания Таринская — праведная жрица, наивная девица — скрещивает пальцы, когда поднимается по холодной лестнице в покои Рейстлина. Здесь, где обитает его темная тень, ей кажется все заброшенным и пугающим. Черные демоны скалятся ей вслед, лижут пятки, цепляются когтями за белый подол платья (сегодня Крисания одета в скромность божьей невесты); змеи шипят, растревоженные, ее приходом.

[indent] Крисания входит в комнату Рейстлина на цыпочках, словно боится разбудить его, разозлить его демонов, которые набросятся на нее скопом. Здесь удушливо пахнет книжной пылью и травами, старым пергаментом и свежими чернилами.

          если бы ты мне только позволил, рейстлин, я бы оберегала твой сон
          я бы забирала твои кошмары
          я бы целовала тебя на рассвете, прогоняя свернувшуюся под кроватью тьму
          только ты не позволяешь мне сделать этого
          и я не могу понять, почему

[indent] Крисания слышит чужое хриплое дыхание — Рейстлин не спит. Она выдыхает и чувствует, как легкие идут судорогой, как внутри все сжимается, словно бы в предвкушении чего-то. Кость в горле не проглотить, не вытащить пальцам. Девичья надежда все еще трещит в пальцах, лишь бы по швам не пошла.
          (а пойдет)

[indent] — Доброе утро. — звучит радостно, у Крисании каждое утро такое — полное веры во что-то лучшее, даже если вокруг море из закипающей человечьей крови. То сила веры или сила сердечной глупости?

[indent] — Как твое самочувствие?

Отредактировано Crysania Tarinius (2019-02-28 15:02:27)

+2

10

просто под сердцем перекатывается
гроза
|
http://s5.uploads.ru/oFCPp.gif http://sd.uploads.ru/qheYN.png http://sd.uploads.ru/Dl1ur.gif

     В Истаре зима на подступах, а воздух - летний и теплый.
Все радуются.
Чудо господне - такое тепло.  И цветы распускаются, и трава столь сочная и яркая, будто стремится созреть поскорее, да наполнить мир красками, показать золотому городу насколько красиво может его оттенить.
    Рейстлин на это смотрит с болезненно-искривленной улыбкой.
Кутается в черные одежды, скрывает лицо под капюшоном даже среди глухой ночи.

               и на вопрос светлой жрицы ничего не отвечает.
               ухмыляется кратко, не дает ни согласия, не отказа.

если бы рейстлин был выжженной землей и болотами, то крисания обернулась бы талым снегом.
этот снег накрывал бы гниющую почву, да мешался с ее липкой тьмой. снег бы пачкался, расползался проталинами и выступали бы нарывы гниющей земли. оттенял бы их снег пепельный. вот какая зима царила в душе у рейстлина. от нее запах ядовитых паров забирался бы в легкие, набивал глотку белым пеплом, морозил снег талый промокшие сапоги...
               черный маг хмурится.
               все ответы его - либо паутина, либо прогорклая тишина
                /забьет горло тебе, крисания/
только на руке /до сих пор. как клеймо./ чувствуется прикосновение чужих мягких пальцев. даже если сжать свою кожу, впиться ногтями и исцарапать ладони, все равно на ней невидимо те следы останутся. рейстлин злится и под широкими рукавами скручивает тонкую белую кожу, выжать из нее чужие отпечатки старается. бесполезно. и почти что страшно становится от того, что светлая жрица может не так уж и ошибаться. неужели и правда коснулась души? неужели и правда ее обиды, волнение, горечь могли что-то дернуть внутри, зацепиться крючком за окаменевшее сердце и расцарапать его, оставляя на шершавой поверхности чужие следы? нет. не может. конечно же - ложь.

Рейстлин голову поднимает лишь заметив, что праведная дочь поднялась со скамьи /от этого воздух холодный еще сильнее сжал тело/. Он и не слушал ее размышления. Удалился в себя, чужие мысли пропустил мимо своих ушей и только рассеянно кивнул в ответ, прощаясь с Крисанией. На ее пожелания ответил безгласным движением и навряд ли жрица в темноте бы его заметила.
Рейстлину все равно.
Он уходит со дворика не многим позднее, шипением недовольных змей стелется черный бархат по сочной траве.

И ночь эта магу совсем не нравится.
В своих комнатах он зажигает поярче огонь, долго смотрит на яркое пламя, кутаясь в одеяло, и никак не может согреться. По его коридорам гуляют промерзлые тени, призраки неупокоенных, ледяными цветками распускается иней в самых черных углах истарского Храма. Рейстлин злобно рычит. То ли в непроглядную ночь, то ли в жгучее пламя, греет пальцы о чашку с горькими травами и ногти до крови вонзаются в кожу.
Если бы некий отчаянный жрец или храмовая стража прошли мимо покоев Фистандантилуса, то продрогли бы от жуткого ужаса, подогнулись бы твердые ноги.
Тьма волнами-щупальцами растянулась по мраморным плитам, своими когтями заскреблась по стенам, застонала в вечной агонии и на воздухе летнем задрожало неприкрытое зло.
Рейстлин смеется страшно и сипло, хрипы разорвали грудь, будто старая болезнь возвратилась в усталое тело. Он не может заснуть и от этого бормочет под нос то ли проклятия, то ли заклятия, насылает беды на свою голову и на голову жрицы. Выкинуть из памяти, забыть глупую ночь, забыться самому в беспокойном сне, вот только не получается. Рейстлин вспоминает тонкие пальцы, цепляющиеся за его ладонь /острым ножом хочется срезать кожу с рук/, вспоминает лучистые глаза /жрица смотрела слишком доверчиво на черного мага/, а теперь они следуют за ним даже по Его комнатам.
Маг вновь отвлекается на свои книги, отвлекается на ровные строчки старинных рукописей и хмурится недовольно, гнет губы в злую гримасу. Еще не скоро разум смиряется окончательно, выталкивает и жрицу из памяти и древние рукописи. Сон тревожный и лихорадочный забирает в свои объятия и где-то на самой границе кошмаров кто-то смеется высокомерно и холодно, кто-то смеется, раскрыв черную пасть и покачивая по-змеиному головой...

если ты река, то на дне твоём есть
камни, водоросли и утопленники.
|

он никогда не любил сон.
всегда считал, что это - глупая трата времени. времени, которое можно потратить куда как полезнее. на чтение, эксперименты,  изучение новых заклинаний, в конце концов на повторение уже пройденного.
сон забирал рейстлина в своих объятия только когда слабое измученное тело уже переставало сопротивляться и нуждалось в отдыхе. но даже там, в царстве грез, снова и снова слышал каркающий магический язык, что несся эхом по черным коридорам разума. а если не было его, то были кошмары. особенно в детстве. от них не было спасения, они преследовали по пятам и пели песни загробными голосами /в каждом из них он слышал мать/. единственной защитой от жутких чудовищ, порожденных воображением и самой магией, был карамон.
                    карамон.
                         брат-близнец.
он сидел у постели рейстлина, он гладил его по волосам и шептал о том, что всегда будет рядом. глупый наивный карамон тихо смеялся, складывал пальцы при тусклом огарке свечи, а тени складывались в бегущих по воздуху кроликов. в черных-черных кроликов на светлой обшарпанной стене. карамон прятал брата от его кошмаров, от зовущего голоса мертвой матери, сидел у постели рейстлина, пытаясь отразить удары невидимых врагов. и, каким-то совершенно невозможным образом, ему и правда получалось спрятать брата от них. рейстлин, слабый и больной, засыпал мирным сном, когда его сторожил брат...
                            теперь брат, силами самого рейстлина, был в гладиаторской яме.
                                                       и его шею украшал крепкий железный ошейник.
он уже давно не защищал рейстлина от кошмаров, а чуткий сон черного мага стал и вовсе тончайшим покрывалом, готовым раствориться в любой момент.

И только проступили синевато-сизые краски на полотне небес, как Маджере открыл глаза.
Голова полнилась предрассветными туманами, в камине тлели угли и с постели упала магическая книга, над которой и забылся маг, поздней ночью, наконец, погрузившись в сон. Теперь она лежала на полу, укоризненно чернея в сером свете, а серебристые руны на обложке переливались холодно и недовольно, будто бы так могли заставить отнестись к ценному фолианту более ласково. И правда. Рейстлин быстро поднялся с постели, любовно огладил мягкую черную кожу книги, прежде чем поместить ее обратно в шкаф.
Все мощные трактаты, что были в руках у мага, находились под чарами помешательства, были способны ввергнуть в пучину необратимого безумия любого, кто попытается заглянуть в их тайны /даже если не в состоянии постигнуть магический язык/ и от воспоминания об этом, Рейстлин криво улыбнулся. Зажглись мрачным удовольствием ледяные глаза, замерцали в ответ руны на книге.

          И когда праведная дочь входит в покои мага, он слышит ее приближение так, словно стоит за левым плечом.
На ее тихое приветствие откидывает портьеру, разделяющую комнату, и выходит навстречу.

У Маджере капюшон откинут на спину, а в руках - серая грубая ткань.
Маг на вопрос Крисании не отвечает, обжигает острым неприятным взглядом, сжимает губы, чтобы сдержаться и отповедью резкой и грубой не хлестнуть светлую жрицу.
- Надень это,- Рейстлин в чужие руки передает ткань, на поверку - простецкий плащ.
Он едва ли подходит Посвященной, да и не закроет он от любопытных взглядов белизну платья, вот только и не этой цели следует маг. Разодетой в атлас, с золотыми обручами на тонких запястьях, жрица выдаст свой статус высокий, а вот мелкой последовательницей великого бога никто не заинтересуется. Жрецы низшего звена - что насекомые, ими Истар полнится, да только толку с них не много. Они отирают колени в своих убогих рясах, перепачкались простые одежды, если и обратит кто внимание на спутницу черного мага Фистандантилуса, так только плечами пожмет. За такими счет не ведется. Слишком уж ценность их мала.
Рейстлин и это знает.
Придирчиво оглядывает девушку, цепким взглядом изучает накинутый на плечи плащ и не видно ли где драгоценных украшений, а после подходит ближе и покрепче затягивает узелки плаща на груди Посвященной. /пальцы длинные задевают случайно девичьи ключицы./ Черный маг сам аккуратно подхватывает пушистые черные локоны, поднимает ее капюшон, скрывая Крисанию. Оценивающий прищуренный взгляд обегает чужое лицо и шею, Рейстлин кивает и наконец отходит от Посвященной.
- Полагаю ты еще не имела возможности осмотреть окрестности Истара, - в тихом голосе звучат тонкие оттенки иронии. Маг накидывает на себя капюшон, поправляет мешочки с ингредиентами для заклинаний и подхватывает свой посох. - В таком случае, праведная дочь, ты будешь иметь возможность посмотреть на то, как живут люди за пределами Храма.

          Где заканчивается мрамор и золото, где от блеска и белых одежд больше не рябит в глазах, там начинается грязная правда священного города. Бедняки и купцы, работорговцы и праздные горожане. Истар переливается всеми оттенками человеческого нутра и нутро это смердит прогнившей едой, объедками со стола Короля-Жрецы. Рейстлин знает, не того ждала праведная дочь от слуг Паладайна, и еще вчера она совсем к такому не была бы готова. Теперь солнце вновь засияло и правда, пускай и уродливо-дикая, уже не станет резать чужие глаза.

Маг проводит Крисанию к потайному выходу из Храма, пользуется лабиринтами-переходами Фистандантилуса и пальцы его пробегают по каменной кладке, заставляя магические символы светиться и пропускать их вперед.  Они выходят за несколько улиц от Храма, через заброшенную пристройку ветхого дома и там спутников уже ожидают лошади.
Рейстлин принимает поводья из рук слуги, легко опускается в седло и вставляет посох в специальное крепление. 
          По узким мощеным улицам пробираются они, легко огибают рынок и цветастых купцов, проезжают портовой частью, все дальше от центра Истара, все ближе к его зловонным окраинам. Тянутся руки нищих к коням, поднимаются с мольбой глаза и тут же опускаются прочь, увидев черного мага. Бедняки скрываются от жуткого черного балахона, от стражи и от своих же сограждан. То и дело всех ловят храмовники, наполняют тюрьмы, отправляют в рабство и Маджере с холодным безразличием встречает обнаженные ужасы.

Но стоит пересечь ворота и выбраться в предместья Истара, как мир вновь наполняется зеленью, гладью чистой кристальной воды озера, аккуратненькими рыбацкими домиками, а далее взгляд ползет в сторону пышного леса.
И почти час едут путники в тишине, мимо этих домов и слитых воедино поселений, люди которых, как и их предки, всегда жили на этой земле. Маг не поднимает своей головы, но держится прямо и уверенно, искоса бросает взгляды на жрицу, но разговора с ней завязать не пытается и только когда они пересекают очередную полосу домов, в тени деревьев, на отдалении, Маджере останавливает своего коня и спешивается.
- Крисания, - он зовет ее тихо и щурится на солнце, мелькающее среди зеленой листвы.
Тонкая рука тянется вперед, указывает на поселение наиболее близкое к лесу, будто бы подпирающему собой покосившиеся домики.
- Дальше я не поеду с тобой. - Маг хмыкает и смешок этот не выражает ни радости, ни презрения. - Посмотри на ту деревушку, Посвященная. Отправляйся в нее и разузнай у местных дорогу к забытому храму богов, я знаю что он там, в лесу, разрушенный и ненужный. К нему не ведут вытоптанных дорог, но местные старики наверняка еще помнят тропки, может и ходят по ним до сих пор. И оставляют свои метки, чтобы не заблудиться. - Рейстлин опускает руку и переводит глаза на жрицу, во взгляде требовательном - не просьба. Указ. - Скромной жрице они поверят, а я подожду тебя здесь.

маг не освобождает посоха из хитроумных петель-креплений, но опирается ладонью о дерево, медленно опускаясь на плоский камень у мощного дуба. тихий вздох срывается с губ его и плечи опускаются устало. рейстлин голову не поднимает, закрывает капюшон лицо полностью, превращая мага в худую черную тень, обретшую плоть лишь силой злой воли. и длинные пальцы нетерпеливо стучат по коленке, подгоняя крисанию.

- Я не замыслил дурного, Посвященная. - голос не громче шелеста, в нем сила сплелась и недовольство с усталостью. чудится невидимая улыбка в словах, да не ясно - добрая или просто укором недоверия полная. - Но если бы и так, то разве твои молитвы не оградят от моего зла?

слова летят в спину чужую вопросом-насмешкой.
рейстлин спиной облокачивается о дуб, устраивается поудобнее и открывает книгу заклинаний.
ветер ласковый и теплый вьется над головой, греет солнце /но еще не сжигает/ усталую землю.
истар позади остался и его окровавленная праведность больше не цепляется острыми копьями за одежду.
только в спину все еще колет.

+2

11

за далеким-далеким морем  злое чудище ждет огня,
и земля, что лелеет горе, так похожая

на тебя

[float=left]http://funkyimg.com/i/2S1XK.png[/float] [indent] Сердце у Крисании щенком ноет, скулит, к земле прижимается. Упрямая холодность Рейстлина Маджере, его отстраненность лезет наружу острыми швейными иглами — они царапают бледную кожу жрицы всякий раз, когда она оказывается слишком близко к темному магу. А  близко к нему она почти всегда. Пепельная змея обвивает девичью грудь, поднимается к шее — скоро будет не вздохнуть, и Крисания начнет прятаться в тени Рейстлина, надеясь, что тот ее не заметит, не услышит, не взглянет — его взгляд острее воинских копий, распарывает нутро. Крисания Таринская собирает в ладони все разбившиеся надежды, сгребает в охапку всю свою веру, которую Рейстлин еще не успел покалечить. С ним так всегда — сначала тянешься к нему тонкими пальцами, пытаешься отыскать в щуплом теле человеческую бесценную душу, а он в ответ руки заламывает, оборачивается стаей ночных кошмаров.

[indent] Ночью Крисании снились змеи, они пробирались ей в рот, выедали глаза изнутри. Ночью Крисания молилась Паладайну, чтобы его свет защитил ее, уберег от всякого зла, только потом пришло острое осознание — а как уберечь, коли сама лезешь в самое пекло?

[indent] Чувство важности собственной миссии — уберечь Рейстлина Маджере от бездны своих же желаний —бьется в груди белой птицей. Ей хочется стать ясным солнышком в его вязкой тьме, перебить всех его демонов, задушить собственными руками черных змей, скормить их по частям Паладайну, только Рейстлин Маджере не позволяет наивной жрице даже пытаться. Отворачивается, отстраняется, исчезает, что не отыскать потом, даже если обойти все темные башни босиком. Если бы Крисания и вправду стала бы солнцем, Рейстлин бы накрыл ее ладонью, сжал в тиски узловатых пальцев, выдавил бы весь ее свет.

                уходи-уходи-уходи прочь, жрица
                никому не нужны ни твои молитвы, ни моральные умозаключения
                ты пытаешься спасти того, кто не желает спасения вовсе, а потому заранее обречена на провал
                сиди в храме, молись, читай священные тексты, только ко мне не лезь. ни к чему это.

[indent] Ее добро к нему оборачивается сутулым худом, хоть вой раненным зверем. Крисании бы бежать прочь, бежать домой под белоснежные своды родных просторных залов, где монотонным набатом звучат молитвы богу дракону. От Рейстлина Маджере бежать — темный он, потерянный, не спасти его уже, жрица, сколько бы слез ты не проливала по нему, все они уйдут в землю, которую он отравит. Не молись по нему, потому что его черные демоны отлавливают искрящиеся молитвы, режут их охотничьими ножами и скармливают мертвецам у ног темного мага. Рейстлин Маджере смотрит на это и усмехается. А она все равно к нему руки тянет, пальцами старается ухватиться за узкие плечи, за черную ткань мантии, почувствовать жар его тела под холодными ладонями. Ей бы ничего не испытывать к темному магу — ни доброты, ни сочувствия, ни приглушенной любви — вообще ничего, только острый холод спокойствия, колючее пренебрежение к тому, кто избрал тьму в мире, сотканном из света, а она все равно Рейстлина любит так, как любить не положено.

                любит ли?
                строит иллюзии, воздушные замки, плетет ткань самообмана из звездного праха и собственной веры
                рейстлин потом ножом распорет каждое девичье чувство, вывернет наизнанку
                будет изучать да своим змеям скармливать

[indent] Крисания Таринская об этом не думает вовсе (не хочет думать, потому что не замечать каких-то вещей на порядок проще, чем спотыкаться о каждую условность), она ведет плечом, стряхивает сумбурные мысли, прогоняет их прочь — они прячутся в темноте под кроватью Рейстлина, и его демоны недовольно шипят, скалят волчьи клыки. Жрица опускает, прячет взгляд, потому что в нем — выступающее крошево разочарования.

                я пришла к тебе с добром и заботой
                неужели так сложно просто быть благодарным?
                неужели никто не дарил тебе ласку без боли
                так, чтобы не вспарывать сердце, не выворачивать позвоночник
                позволь мне, рейстлин
                я не хочу сделать тебе больно

[indent] За него переживает, а о собственном сердце забывает вовсе. То продолжает скулить щенком, прятаться за стенками бледной реберной клетки. Бьется, сжимается, скулит натужно — по тебе, темный маг, по тебе.

[indent] Он протягивает ей скромный плащ. Крисания ни о чем не спрашивает, молча повинуется, скрывая собственный статус за грубой тканью. Золотые браслеты бренчат в тихом недовольстве. Скромность для жрецов Истара — белизна и золото, серебряные броши, меховые накидки. Скромность в Истаре извращена и вывернута, с легкой подачи Короля-Жреца превращена в обостренную вычурность, обнаженную демонстрацию собственной избранности. Крисания не замечает, как меняется под натиском нового Храма, потому что она — ослепшая жрица, размышляющая о прозрении, но не желающая принимать его окончательно.

                а рейстлин все замечает, все видит, за всем наблюдает
                потому и прячет посвященную в дешевую серую ткань
                (его прикосновения порождают внутри нее пламя
                молиться бы, да все слова забылись)

[indent] Холодная отрешенность в глазах Рейстлина Маджере контрастирует с его горячими пальцами. Крисания поджимает губы, прячет взгляд, чувствует, как щеки снова краснеют. Ей бы хотелось, чтобы этот момент, когда Рейстлин стоит так близко, что она может почувствовать его дыхание на собственных ключицах, поскорее закончился, чтобы не тянулся он медлительной мукой для ее сердца и разума. Близость как патока — липнет к пальцам, потом не отодрать; Крисания чувствует, как ее вера тонет.

[indent] Голос Рейстлина вырывает жрицу из собственных мыслей (они — ледяная вода, наполняющая ее легкие, из-за которой невозможно вздохнуть). Ей бы сказать что-то, ответить, возмутиться, издать хоть какой-либо звук, но Крисания только головой кивает, поднимает снова взгляд на мага, и в серых глазах крошево звезд, в серых глазах живет, теплится, бьется надежда и вера, за которыми худой тенью прячется девичья влюбленность. Не таких людей любить надо, девочка, не к таким тянуться. На выдохе согласие из красных губ едва касается застывшей тишины комнаты.

                крисания твердо знает:
                когда рейстлин приведет ее в бездну,
                она не будет бояться
                она будет держать его за руку

http://funkyimg.com/i/2S1Ym.png
платье мокнет в студеной твоей воде, не пуская под кожу смертельных фраз,
губы бережно повторяют:
все рассветы творятся только в живой душе

[float=right]http://funkyimg.com/i/2S1XJ.png[/float] [indent] Там, за городом жизнь, о которой Крисания не знает. Жизнь, которой она никогда не касалась, не тянула к ней рук, не смотрела даже сквозь пальцы, потому что все это — далекое, несущественное — существует где-то на краю горизонта прямиком за белоснежными площадями и двориками. Разноцветные витражи Великого Храма опускаются на глаза погребальными монетами, атласными лентами, которыми украшают одежды жрецов. Крисания Таринская предпочитала не видеть правды, чтобы та в глаза иголками не лезла. Рейстлин Маджере вынимает осколки из глаз посвященной, забирает всю ее слепоту, толкает раскаленным железом собственным намерений вперед. Туда, где белизна Истара заканчивается, где выгибают спины покосившиеся домики бедняков. Лошадь Крисании тяжело дышит, громко храпит — нищие за гриву хватаются, за седло, за белое платье жрицы цепляются пальцами. Возлюбленная дочь Паладайна чувствует, как у нее внутри разрастается черная опухоль, как зудит острое разочарование в Короле-Жреце, в храме, во всем этом городе. Крисания Таринская смотрит на нищих со смесью вины и сожаления — она бы отдала им весь хлеб, что есть в Храме, отдала бы все фрукты, всё вино — искренность собственных чувств искрится белым светом, но оказывается раздавленной под натиском тихой человеческой ненависти. Бедняки жрецов терпеть не могут — сколько не вымаливай у них монеты, они ничего не дадут. Лишь тихо скажут: Паладайн милосерден, он позаботится о вас. Нет Паладайна на улицах Истара. И милосердия тоже нет.

[indent] Крисания ловит себя на тихом желании отдать хоть что-то нуждающимся — у нее безделиц полно, о которых она никогда и не вспомнит вовсе. Пальцы невольно тянутся к золотым браслетам, но замирают. Ей кажется, Рейстлин не одобрит такого приступа доброты и вовсе не потому, что он — темный маг, и душа у него сухая, черствая, такую в воде не вымочить — а потому, что действие Крисании может привлечь внимание. Рейстлин Маджере внимание не любит в принципе, а сейчас, кажется, не желает его вовсе. Жрица только глаза опускает, старается не смотреть на людей, что тянут к ней руки, а она даже дать им ничего не может. Бедняки Истара, о которых забыли даже Посвященные Паладайна, черным рубцом навсегда останутся в девичьей душе.

[indent] А за городом — зеленый простор. За городом нет суеты, нет бедняков, цепляющихся пальцами за конскую гриву, нет белоснежных дорог, строгих колонн, вычурного белого храма, в котором нет ни веры, ни бога, сплошное грехопадение. Крисания впервые за несколько дней дышит полной грудью, и змеи Рейстлина Маджере больше не сжимают ее легкие, не выгрызают сердце изнутри. Солнечные лучи ласково касаются черных волос, путаются, играются. Крисания Таринская — зацелованная солнцем, возлюбленная бога-дракона. Только в жидком золоте разгорающегося дня сам Рейстлин кажется еще более мрачным, тяжелым, отстраненным. Он — тень на изнанке этого мира, лезущий в глаза изъян на идеальной коже. Солнце сторонится темного мага, липнет к ладоням светлой жрицы.

[indent] Когда он говорит, Крисания пытается собрать слова, чтобы возразить Рейстлину. Почему ты считаешь, что тебе никто не скажет правды? Почему ты считаешь, что тебя не примут? Ответ на последний вопрос Таринская и сама знает, да отвечать себе не хочет. Впрочем, вопросы собственные вслух тоже не задает — Рейстлин на них только фыркнет и скажет “делай, как велено”. Его тихий голос острым крюком задевает изнутри что-то живое, дрожащее, а у Крисании все внутри живое и дрожащее, и потому везде больно.

[indent] — Ты что-то задумал? — она задает вопрос осторожно, но твердо, хмурится и поджимает губы. Ей кажется, Рейстлин отправляет ее подальше от себя, чтобы в одиночестве иметь возможность сотворить какую-нибудь свою злую магию. Подозрительность Крисании шипит собственными белоснежными змеями.

[indent] Когда маг отвечает, жрица ничего не говорит. На языке крутится, жжется — мой бог со мной, Паладайн убережет тех, кто верит в него — а потом посвященная вспоминает — нет бога-дракона в этих краях, его выгнали, выставили за порог и плюнули в спину. Он теперь только в ее сердце обиженно вертится, тяжело дышит. Крисания оставляет мага одного, направляет коня к деревне, и пока ее шумный скакун рысью идет по влажной траве, Таринская, кажется, теряет все подозрительные мысли, роняет их на землю. Может, оно и к лучшему.

[indent] Та деревня, куда отправил ее Рейстлин, маленькая и тихая. Люди по белым одеждам узнают жрицу Паладайна, встречают ее улыбками. Крисании кажется, это оттого, что люди здесь никогда не были в Истаре, а, если и были, смогли увидеть лишь белизну и непогрешимость гордого города. Они не видели нищих, что цеплялись за подол платья, они не видели голодных детей с торчащими наружу ребрами и собачьими глазами. Рейстлин это все показал Крисании, и теперь ей будут сниться кошмары по ночам. Никто не спасет.

[indent] Жрица останавливает коня. Она спрыгивает на землю, улыбается и приветствует людей. Когда у нее просят благословения, она дарует его. Крисания Таринская хочет вернуть Паладайна в свои же земли, зазвать бога-дракона сюда, где в нем так отчаянно нуждаются. Когда все формальности остаются позади, жрица аккуратно интересуется у местных о забытом храме, оставленном на растерзании времени где-то здесь. Местные не то, чтобы не доверяют светлой жрице (праведная дочь паладайна, зачем тебе то место? неужто в истаре решили что-то?), но говорят как-то неохотно, словно не хотят, чтобы кто-то приближался к забытому месту, шастал внутри и тревожил забытое время (ты же красивая. вон, в платьице своем белом, зачем тебе идти туда, где забытье и разруха?).

[indent] Праведная жрица в белом возвращается к Рейстлину. Сколько провела времени она в той деревне — не знает, но ей кажется, что непростительно долго, и темный маг обязательно выскажет ей за это. Его недовольные причитания умрут в веселой улыбке Крисании.

[indent] — Смотри, что у меня есть, Рейстлин. — она спрыгивает с коня и подходит к магу, улыбается ему так, словно собственной улыбкой хочет пробудить всю замерзшую да погребенную жизнь внутри Маджере. Крисания касается пальцами мужской руки (прикосновение иголочками впивается в кожу) и вкладывает в нее красное зимнее яблоко. На его блестящих боках играют солнечные лучи-непоседы. Крисания Таринская в ответ ничего не ждет. Понимает, что маг в лучшем случае просто сухо поблагодарит, но сейчас ей почему-то отчаянно хочется дать ему что-то, подарить, вложить в руки. Что-то живое, чтобы и в нем пробудилась разодетая в черное жизнь.

[indent] — Нам нужно на север через рощицу. Дорог там нет, все поросло травой, но местные, кто еще ходят туда, оставляют на деревьях отметины охотничьими ножами. В виде косых черточек. — Крисания дает Рейстлину то, что изначально он хотел получить. Ответы. Она прячет наивную улыбку и забирается на коня, понимает — маг не захочет растягивать время и чего-то ждать. Может быть, это тоже к лучшему.

[indent] До забытого храма они идут в тишине. Крисания держится позади мага, ничего не говорит, ничего не спрашивает, старается ни о чем не думать. Только пальцами перебирает лошадиную гриву, гладит сильную шею. Конь под седлом тяжело выдыхает. Солнце путается в деревьях и почти не добирается до земли, словно останавливается на половине пути и возвращается в небо. Аккуратные метки на старых древесных стволах ведут путников. Может быть, раньше здесь была дорога, оживленный тракт. Может быть, раньше здесь было полно путешественников или просто паломников, которые направлялись в храм, что сейчас стал забытым, потерянным, словно не было его вовсе. Крисания о нем ничего не знает.

[indent] — Зачем мы здесь? — она разбивает тишину первой звоном своего же голоса. Слова упираются в спину магу, когда он слезает со своей лошади. Жрица следует его же примеру, подходит чуть ближе. Не по себе ей здесь, словно что-то в воздухе собирается и гонит праведную прочь.

                ей бы зацепиться за рукав рейстлина
                отыскать в нем защиту, безопасность
                только он не позволит. никогда не позволяет.
                крисания опускает глаза и тихо на выдохе
                                мой бог, защити меня

+3

12

это время, спрятанных по карманам, 
камней
|
http://sh.uploads.ru/fxVnP.gif  http://sd.uploads.ru/W5xIE.png http://sh.uploads.ru/wqBkT.gif

          жарко.
      под черным бархатом плотных одежд - нестерпимо жарко.

рейстлин хочет исцарапать ногтями собственную кожу, подцепить ее за край и дернуть резко и сильно, чтобы обнажить ткань мышц и острые пики костей. чтобы боль затуманила разум и скользнул прохладный ветер по окровавленной плоти.
но перед глазами маячат белые зайчики света, кожу сквозь черный бархат обжигает солнце и рейстлина бьет дрожь лихорадки. от того он только плотнее цепляется пальцами за свои одежды, будто это - единственный возможный щит от обнаженного света, от чужих взглядов, от этого лучистого дня.
      и заклинания в книге - бессмысленный набор магических слогов.
      пустые слова без смысла и толка, они не доходят до разума.
      заклинания в книге - не сила, только невнятные символы, им бы сгореть.
рейстлин злится и морщится, закрывает глаза. хмурится. он до боли прикусывает губу и усилием воли заставляет себя смотреть только на книгу. на книгу. /на книгу, рейстлин, а не в спину крисании/. слова вновь обращаются заклинаниями, губы беззвучно повторяют магические слога и те вновь и вновь отпечатываются на памяти, до той поры, пока черный маг не почувствует, как они вновь исчезают, стираются, пытаясь уничтожить собранное из осколков крошево магических знаний.
                                 но взгляд все равно блуждает.
                          взгляд не желает скользить по страницам.
рейстлин захлопывает книгу и сжимает кулаки.
плечи сгибаются, гнутся, руки хватаются за складки черных одежд, как за опору. а в грудь вгрызаются скользкие земляные черви и жрут ослабшие легкие. болезнь и кашель тошнотой подкатывают к горлу и маджере пытается проглотить этот комок, пытается успокоиться, пытается вернуть подкатившееся к нёбу сердце и вдавить его обратно. прямо туда, в костяную тюрьму и тьму. прямо туда, где нет света, где только нескончаемый мрак и скользкие черви пожирают его изнутри.
                                                                     рейстлин смеется
                                                                         тихо и хрипло.
он стаскивает с головы капюшон, откидывает голову назад и закрывает глаза, пытаясь убрать со лба пряди каштановых волос. ему душно и тесно, а мысли рассыпаются и опадают в изумрудную сочную траву. рейстлин  вспоминает крисанию и по губам ползет уродливая улыбка торжества и отвращения. 
                 она смотрела на него, как на бога
она смотрела на него глазами, в которых горела влюбленность. так не смотрят на магов.
так не смотрят на черных отвратительных колдунов. так не смотрят даже на смертельно больных, чью печальную участь желают покрыть безграничной любовью из жалости. праведная дочь паладайна! ахахаха! она смотрела на черного мага рейстлина маджере и ждала от него хоть каплю ответной любви. хоть немного отраженного света, этих рук /тонких, изящных/ протянутых к ней навстречу и глаз /острых, насмешливых/, в которых засияет ответное тепло. она ждала его, рейстлина, расположения, хоть малого восхищения, щепотку неприкрытых чувств. она, праведная посвященная, крисания таринская, чья жизнь - это высокий путь веры, готова была следовать за черным магом! осознавала ли крисания сама то, что читал в ней маджере?

а ему и сладко и жарко от этого. тесно и душно.
рейстлин вновь открывает книгу и опускает голову так, что каштановые пряди вьющихся волос скрывают его лицо от яркого света.
           когда крисания таринская возвращается,
                он свое торжество пеленает в привычный холод
                        ледяных острых глаз с искрами легкой насмешки.

Рейстлин поднимает глаза и щурится.
У него на губах стынет вопрос о том, что так сильно задержало Таринскую и с чего бы ей так долго блуждать по нищей деревеньке. Губы сжимаются в тонкую линию и маг недовольно передергивает плечами, аккуратно закрывает  свою драгоценную книгу, прячет ее на поясе, но вопрос раздраженный с губ не срывается.

                        Крисания на ладонях своих держит яблоко.
                               Тянет его к магу, как величайший подарок.

Рейстлин опускает глаза на предложенное угощение, принимает его и прячет в один из мешочков, быстро поднимается на ноги. Он ничего не отвечает на чужой подарок, но Крисания, кажется, этого даже не ждет. У них нет времени на разговоры о яблоках, а если бы было, то все оно ушло на праздные прогулки Посвященной.
- Значит отправляемся, - кратко отвечает он женщине и голову вновь покрывает глубокий капюшон.
Маджере быстро отвязывает коней, бросает поводья Крисании и важным остается лишь одно - рассказ о том, как найти нужные тропы.
             И правда - они быстро находят рощицу и зарубки.
Устремляются вглубь леса, блуждая среди деревьев, а маг пристально рассматривает деревья, чтобы не пропустить ничего и не возвращаться обратно, пытаясь заново отыскать невидимые дрожки. Но спиной Рейстлин чувствует взгляд Крисании, от того, быть может /конечно же нет/, спину держит ровнее. Маджере за путь лишь раз начинает оглядываться в тревоге и хмуриться, когда кажется ему, что сбился с пути и чаща лесная стала непроходимой и слишком покинутой.
Черный маг спешивается и делает несколько шагов далее, отодвигает своим посохом несколько разлапистых веток, а за ними - развалины храма.
Он застывает ненадолго, прежде чем сделать осторожный шаг вперед.
Храм прекрасен, даже сейчас.
Обратившись в развалины, с разбитыми колоннами, оставив от молитвенного зала только лестницу и мраморные плиты пола, он все еще словно звенит величием в солнечном воздухе. Небольшой, по меркам Истарского Храма, но изящный, отделанный орнаментами и кружевами узоров по полу, древний забытый дворец богов все еще тянет в свои объятия и окутывает покоем. Этот покой разбивается о тьму лесной чащи, о плетеные лозы сорняков и проросшую траву. Увядание мешается с красотой и та обращается скорбью.
Рейстлин долго изучает взглядом местность, проходит в центр колонного круга и наконец отвечает Крисании.

- Я думал ты захочешь увидеть это место, Крисания. - Он посохом поочередно указывает на каждую колонну и перечисляет имена медленно поворачиваясь. - Бранчала, Кири-Джолит,  Хаббакук, Маджере, Солинари, Мишакаль и Паладайн. - Рейстлин гнет губы в усмешку и тихо продолжает, слова его шелестят в воздухе словно тонкая листва. - Раньше Истар был не только городом Паладайна, здесь чтили всех Светлых Богов...

Рейстлин обходит колонны и садится на одну из них /бога Маджере/, что так удобно срезалась ровным блином.
Он вдыхает свежий воздух и поднимает глаза на жрицу.
- В наше время его нет, здесь царствует Кровавое Море, но я думал, что тебе может понравиться. - Маг передергивает плечами, достает яблоко и кратким поворотом кисти извлекает свой кинжал.

Рейстлин медленно и аккуратно срезает кожицу с яблока тонкой полосой. Плод сочный, на пальцах оставляет свою сладкую влагу, а Маджере склоняет голову к плечу и острое лезвие скользит по кругу.

- Еще я слышал здесь могут быть несколько редких видов растений, но, - красная кожура падает в траву и колдун режет яблоко пополам, прежде чем продолжить, - эти ожидания не оправдались.
Снова кинжал кромсает яблоко, Рейстлин маленький кусочек его съедает прямо с лезвия, а потом поднимается на ноги и подходит к девушке. В руки ей он отдает половину фрукта, а остальное выкидывает на землю. Рейстлин ест мало и даже в прошлом вкусам своим остается верен.
- Впрочем, это не значит, что я не вижу здесь ничего интересного.

Маджере ступает по каменным плитам тихо, черный бархат стелется за ним и шуршит довольными змеями, пригретыми от чужого тепла. Он вытирает кинжал о платок и прячет обратно свое оружие, срывает листья с ядовитого вьюнка, оплетшего одну из колонн /эти листья тоже исчезают среди бесчисленных мешочков/, а потом, покрутив в пальцах один из желтых цветков, срывает и их. В Истаре магические лавки закрыты, а маги изгнаны, все сбережения, что удается достать - это посылки подкупленных торговцев, да личные запасы Фистандантилуса. Но Рейстлин еще помнит, как сам собирал когда-то множество самых разных трав, бродил по лесам с Карамоном, а тот терпеливо ожидал, когда маг-ученик отыщет все необходимое...

Разбуженный шорохом, из кустов выскочил испуганный заяц, с выпученными глазами он пролетел сломя голову мимо мага, едва не запутался в белых тканях одежды Посвященной, а потом изо всех сил рванул в лес, словно за ним погналась стая диких волков.
Рейстлин проводил несчастного зверька удивленным взглядом, пряча последний цветок в мешочек, а потом снисходительная усмешка на губах его сменилась тихим смехом. Маджере откинул со лба капюшон, опираясь на свой посох поднялся с колен и рассмеялся трусливой зверушке вослед.

- Как видишь, госпожа Крисания, здесь мы - самая большая опасность.

Маг подходит к праведной Посвященной, убирает прядь волос с ее ключиц и кладет руку на плечо. В его глазах - осколки обезображенного тепла /но ты не увидишь разницы, ты, ведь, так слепа, жрица/, изуродованная забота. Тени лживого участия и близости вьются вокруг, но Рейстлин все же купается в свете больших серых глаз. /у него больное сердце подкатывает к горлу, а он все пытается придавить его к реберной клетке/.
Пальцы ласково и осторожно сжимают плечо.

                       ты можешь молиться здесь, жрица, без страха.
                       твой бог не покинул тебя, не покинул он даже истар.
                       но скоро последние праведные жрецы оставят город-смертник.
                       так смотри же, крисания, смотри на ту красоту, которую более не узреют глаза.

+2

13

нам осталось так мало времени:
пара строк и заливка чёрным.
я — всего лишь стихотворение.

прочитай

[float=left]http://s8.uploads.ru/8AVoX.png[/float] [indent] Пространство вздрагивает от шагов, от чужого вторжения в забытую всеми местность, звенит, переливается. В воздухе тут пахнет увяданием, смертью да забытым величием. Сплошная разруха и забытье, пропахшие пылью и старым камнем, темным мхом, ползущим по растрескавшимся стенам. Лес вокруг поднимает длинные руки, кривые пальцы к забытому храму, тянет его за собой в немом желании, отчаянной попытке похоронить осколок человеческой веры. Пока в Истаре читают затертые до дыр молитвы, здесь зимние цветы прорастают сквозь тяжелый камень, распускаются в трещинах избитых временем колонн. Древний храм — изломанный — наружу выставляет свои бледные кости под скудный свет солнечных лучей. На храмовых костях распускается мох, спят улитки и слизняки. Древний храм — изломанный — позабытый мертвец, оставленный в холодном забвении, брошенный даже самыми набожными жрецами, потому что вера человеческая не стальной прут, а сухая ветвь — гнется, хрустит да ломается. Вера людская изменчивая да предательская, удобно подстраивающаяся под чужие авторитеты и желания. Под стать низменной человечьей натуре. Древний храм — мертвец, о котором не вспомнят даже в день великой памяти, и не потому что вспоминать нечего (величие этих каменных плит чувствуется даже сейчас, когда они, покрытые улитками и травой, похоронены в забытой части старого леса), а потому, что вспоминать некому будет. Время беспощадно сотрет всякую память, сожмет в ладонях и перемелет в серую пыль; кровавое море раскроет огромную пасть и проглотит забытый храм, похоронит божий дом на илистом дне, и только рыбы увидят всю красоту и уродство человеческой веры — увидят, но ничего не скажут. Ничего не останется вовсе.

[indent] Крисания чувствует, как скорбь этого места трется о ее плечи, как царапается в спину, забирается под кожу и лижет, грызет, кусает позвоночник бледной жрицы. Смотри, праведная дочь бога-дракона, как величие легко обращается в прах. Трава пробивает камень — ее упрямству следовало бы учиться людям, но вместо этого они только все забывают. Даже богов своих оставляют забытыми посреди старого леса, оставляют на погребение в безымянной могиле, которая однажды провалится в море и сгинет уже навсегда. Все возвращается в землю, из которой пришло — храмы, боги, вера.

             следует тише добавить — люди
             вспомнит ли хоть один праведный жрец нашего времени об существовании этого места?
             ответ звенит тишиной в воздухе, оглушает и селится на кроме сознания тихим трауром

[indent] Крисания Таринская задается тихим вопросом о том, насколько же велико разочарование богов в человеческой природе, но ответа так и не находит. Тишина звенит, переливается, забивается в уши смоченной в ледяной воде ватой — даже собственных мыслей не услышать. Спокойствие мертвого божьего дома кажется чужим и неестественным после оглушающего гула Истарского храма, после общих молитв, слова которых вывернуты наизнанку Королем-Жрецом. Праведная дочь Паладайна чувствует — нет божьих следов в белоснежном городе, нет их участия в человеческих жизнях, как бы громко не молились, как бы не разбивали колени и лбы в кровь на рассветах и на закатах однотипных дней, боги в Истар не заглядывают, но здесь — живут.

             если древний храм проглотило море,
             значит ли это, что всех потерянных богов
             можно отыскать на илистом дне?

[indent] Голос Рейстлина Маджере переливается кровавым бархатом, заставляет пространство вокруг задрожать, завибрировать, а тишину отступить, спрятаться в тенях старых каменных стен, утечь в землю. Крисания отрывает пытливый взгляд от рассматривания разбитых витиеватых орнаментов, поворачивает голову к магу. Он — клубок теней, сплетение демонов, грубое кружево вязкой тьмы; кажется весь этот древний забытый храм совсем не впечатляет его, а даже наоборот — немного разочаровывает, словно бы ожидал увидеть совершенно иное. Крисания Таринская хмурится, прячет под языком колкий вопрос о том, может ли хоть что-то удивить Рейстлина Маджере, может ли хоть что-то привести его в восторг. Что-то кроме бездны и тьмы, кроме пульсирующей в узловатых пальцах магии. Крисания не хочет казаться невежливой, неблагодарной — Рейстлин ее мог вообще с собой не взять, оставить молиться в белых стенах истарского храма, взывать к богу, который упрямо не желает слушать человеческие молитвы, потому что все они сочатся ложью и греховностью. Крисания не хочет казаться предвзятой вроде тех, кто заранее видят в Рейстлине лишь зудящую злобу, желчное отвращение, праведная ночь Паладайна отчаянно хочет верить в человечность внутри темного мага, в осколок тусклого света, который погребен под извечной тьмой. Таринская знает, ей следует быть благодарной.

[indent] — Мне приятно осознавать, что, даже погруженный в собственные дела, ты иногда думаешь обо мне. — ее улыбка — осколок солнца, который сквозь призму девичьей влюбленности порождает радугу. — Это место невообразимо красивое. Даже пребывая в запустении, этот храм прекрасен в своем увядающем величии. Но мне скорбно от мысли, что люди и жрецы Истара так просто забыли об этом месте. Почему так произошло?

[indent] Любопытство Крисании граничит с детским. Она задает вопросы Рейстлину, потому что слепо верит — он ответит ей насколько можно честно, даже если этот ответ будет грубым и нелицеприятным, даже если он будет больно бить по живому естеству внутри праведной жрицы. Ей кажется, ответ на собственный вопрос она уже знает —

                потому что проще молиться одному богу, чем сразу всем
                потому что проще выбрать одного, чем почитать всех
                потому что человеческая природа лицемерна и низменна

[indent] но ответа Рейстлина она все равно ожидает. Рассматривает колонны, тянет руки, чтобы пальцами коснуться холодного мертвого камня, почувствовать на коже все трещинки. Крисания вздыхает, словно что-то тяжелое навалилось на хрупкие девичьи плечи — это вес тихой скорби этого места, что все-таки пробралась в сердце бледной жрицы, праведной дочери.

             когда (если) мы вернемся в свое время
             я хочу помнить этот храм
             помнить его умирающее величие
             холодное умиротворение
             просто потому, что мне нравится помнить что-то нестерпимо
             в а ж н о е
             такое, как этот бледный мертвый храм
             и ты

[indent] Подаренное яблоко в обратно в свои же ладони возвращается. Крисания Таринская чувствует собственное смущение и тихую улыбку на красных губах. Ее даже совсем не обижает то, как Рейстлин бросил в траву остатки яблока. А фрукт оказался удивительно сладким. Его сок впитывается в кожу на пальцах — ладони теперь будут долго пахнуть красным зимним яблоком. Крисании Таринской этот момент тоже хотелось бы запомнить, чтобы никогда не потерять его. Хотелось бы помнить, как Рейстлин вложил в ее ладони половину яблока.

[indent] Маг плавной фигурой ступает вглубь храмовой территории, скользит мимо косых теней от разрушенных колонн да покосившихся стен. Крисания следует бледной тенью за ним. Пока маг изучает травы и цветы, что растут сквозь бледные кости храма, праведная дочь внимательнее рассматривает отголоски прошлого. Перед самым входом в забытый храм на полу одиноко расположились бледные свечи; их воск давно застыл на каменном полу — местные, кто ходят сюда, кто еще помнит, исправно зажигают их, чтобы и дальше помнить, чтобы не забывать о месте, где еще остались боги. Жгут не только свечи, но и сухие травы — не сравнятся они с благовониями истарского храма, но люди как могут чтут светлых богов, молятся да лелеют их, оберегают от пришлых чужаков, и все молитвы исходят от сердца, а не просто срываются с губ в механическом повторении заученных наизусть текстов, святость которых изувечена. В забытом храме Крисания Таринская чувствует бога-дракона — он урчит зверем, говорит о святости этого места, о том, что здесь все молитвы обретают силу.

             на самом деле бог-дракон всегда был под девичьем сердцем
             крисания таринская слишком боится потерять своего бога
             ей бы следовало бояться совершенно других вещей
             следовало бы бояться рейстлина маджере и его черных змей
             его голоса, слов, протянутых рук — всего его без остатка
             бояться и держаться подальше, чтобы никогда не думать о его мрачной фигуре
             но крисания таринская в своей упрямой и холодной гордости
             совсем не видит собственной глупости

[float=right]http://s9.uploads.ru/qtl3o.png[/float] [indent] Короткое молчание нарушает шелест кустов и тихий испуг лесного зайца, который нашел себе укрытие в зелени забытого храма, но только чужие люди пришли и разломали, разбили весь его покой. Пугливое животное в своем неоправданном страхе смешит праведную дочь Паладайна, и ее смех заставляет пространство задрожать перезвоном серебряных колокольчиков. К этому переливу добавляется хриплый смех Рейстлина Маджере. Крисания ловит себя на мысли — он смеется все равно, что черный ворон каркает на закате дня — грубо, неуместно, но даже в этом можно отыскать свою красоту, и Крисания находит. Она вообще в Рейстлине находит слишком многое, чего в нем никогда не было, но тонкая паутина самообмана уже забилась в глаза, упала на голову свадебной вуалью. Голос Рейстлина звучит черным бархатом, вязкой смолой, в таком голосе не тонут, а вязнут, и не просто так, а с головой, что потом не вынырнуть, не спастись, не выбраться. Крисания Таринская уже увязла по самую шею, и голос Рейстлина Маджере наполняет ее изнутри, в нем она находит сакральный смысл собственной глупой миссии. Паладайну бы уберечь свою дочь от черного мага, от его бездонных глаз, лживых речей да вороньего голоса, только черные демоны Маджере ладонями закрывают дракону глаза, рвут крылья, выдирают когти, смеются над жрицей, что посмела влюбиться в зудящее сердце тьмы. Крисания Таринская чувствует собственное смущение — оно багрянцем оседает на щеках, сворачивается липким комом под ребрами. У влюбленной жрицы внутри не бабочки, а розовые змеи шипят и языками ведут вдоль позвонков — щекотно. У Крисании колени трясутся, слабеют, когда Рейстлин Маджере оказывается непозволительно близко к ней, когда дыханием обжигает незащищенные ключицы. Мурашки стаей грызунов бегут вдоль спины, перебирают острыми коготками девичью кожу. От этого тоже щекотно. Стоять неподвижно кажется испытанием, сохранять внутреннее спокойствие — невозможным. Оно (спокойствие) покрывается трещинами, рвется по швам, бьется птицей в закрытое окно и ломает себе крылья. У Крисании они тоже сломаны, но она этого предпочитает не замечать вовсе.

[indent] — Скорее, лесные звери боятся тебя, маг. — если говорить громче, наружу всплывет предательская дрожь, а вместе с ней влюбленность, которую бы держать под замком, но не получается; потому Крисания говорит неоправданно тихо. Говорит вообще лишь для того, чтобы ответить хоть что-то, чтобы прогнать смущение, чтобы не показывать Рейстлину своих розовых змей.

             только всех их он уже видел
             маджере кормит их яблочными шкурками

[indent] — Ты пришел сюда в поисках полезных трав? — вопрос, заданный с целью сказать что-то еще, звучит смесью осторожности и любопытства. — Я думала, запасы черного мага достаточно велики, а связи с различными темными торговцами достаточно крепки, чтобы не ходить самому по лесам. Но я должна быть благодарной тебе, что ты показал мне это место. Теперь я знаю, куда можно ускользать из города, чтобы молиться в тишине и уединении. Надеюсь, ты не будешь иногда отказывать мне в таких походах.

[indent] Крисания Таринская не должна ничего Рейстлину Маджере, да только не понимает этого. Крисания Таринская смотрит на мага с неоправданным доверием (его бы задушить в зародыше, но Рейстлин сам вырастил его, посеяв семена в девичьем сердце), тянет руки к нему, касается мантии, а внутри у жрицы все натягивается остро-остро, звенит от напряжения, рвется. Наивная жрица опускает свою ладонь поверх мужской руки и ждет чего-то в момент, когда ожидание слишком опасно. Крисания Таринская проваливается во тьму Рейстлина Маджере, и это падение ей бесконечно нравится.

             ей бы хотелось вложить собственное сердце в ладони рейстлина
             смотри, оно бьется, сжимается, оно — живое, трепещущее
             рейстлин бы сердце крисании раздавил и сделал бы настойку
             а взамен поместил в грудь жрицы половинку сгнившего яблока

Отредактировано Crysania Tarinius (2019-03-18 21:21:18)

+1

14

я поджёг и вытянул   
страшнейшее из лекарств
|
http://s7.uploads.ru/3eB2A.png http://sd.uploads.ru/41zS5.png http://s8.uploads.ru/DV0Gx.png

                он хочет остаться один
                                      прямо сейчас.

                                                н е м е д л е н н о

потому что находиться близко - все равно что рваться на части.
близко - это значит поддаваться желаниям, позволять себе слабость, допускать кого-то до пыльных полок  души и с затаенным ужасом ждать, как кто-то протянет руку в ответ и стряхнет эту пыль, нарушит устоявшийся порядок, изменит пространство и заполнить его обратно станет, вдруг, невыносимо непросто.
каждая пылинка на своем месте.
каждый паук сплел свою паутину и узор этот совершенен.
в мире, запертом на сотни замков, в мире лишенном чувств, где всё взято под четкий контроль, не место кому-то еще. здесь нет пространства для светлой жрицы, здесь каждый шаг ее отпечатается на слое пыли и больше не будет так же, как было прежде.
                                       такое нельзя допускать
                                       непозволительно.

Рейстлин смотрит на Крисанию и шепчет ему взбудораженный разум в самое ухо: «не дай ей сбить тебя. не дай ей нарушить все твои планы. она - лишь ключ, лишь средство. не цель.» Рейстлин слушает и кивает, Рейстлин безмолвной одеревеневшей статуей застывает напротив Посвященной и вслушивается в собственную тьму. Нет. Нельзя. Нельзя поддаваться этим глазам, в которых нежность мешается с трепетом. Нельзя поддаваться этим словам. Весь очерченный круг допустимого - это просто сверкающая цепь с тонким запахом роз, она должна обвивать плечи Крисании, но не должна трогать хозяина крепких оков.
            Глупая жрица.
Вся польза с нее - это тонкий обман, слабость, в которую Рейстлин вцепился своими пальцами.
Он - кукловод. Он - паук в узорчатой паутине. Пауки не рушат своих сетей, они пеленают в них пойманных мух.
                                     ты - муха, крисания. и ты умрешь за меня.
                                     а я не стану жалеть по тебе.
                                     и спасать тебя тоже не стану.

                                                 но он делает шаг вперед
Тонкие кости выворачиваются из суставов, гнется грудная клетка и разламывается. Впиваются ее осколки и дырявят упрямое сердце. Рейстлин делает краткий шаг вперед и становится чуточку ближе, а сам не знает зачем. Просто прохладная ладонь остужает горячую кожу, дрожат хрупкие пальчики и каждый из них чувствует Рейстлин. Устоять на месте и не сделать еще один шаг /роковой и опасный/ - сложнее, чем впервые выйти сражаться, в мгновение ока позабыв все свои заклинания. Не сделать шаг - противостоять искушению.
Черный маг, впитавший в себя знания Фистандантилуса, его столь длинный жизненный путь, и сам повидавший немалое, теряется перед самыми обыкновенными эмоциями, теряется и не знает как выбраться из такого болота. Кружево сплетенных сетей пеленает Крисанию. Кружево сплетенных сетей пеленает и Рейстлина.
Их хочется сбросить как можно скорее. Нет ничего хорошего в том, чтобы уступать собственной страсти, Рейстлин знает это, как и знает, что чувства здесь ни к чему.
          Но все еще смотрит в глаза Крисании.
          Пристально и спокойно, не позволяя просочиться сквозь ледяную радужку
          жидкому пламени своей лихорадки.

                                раскаленное пламя пробегает по вспухшим венам
                                        и рейстлин чувствует собственный страх

   ясно, как не мог до того, он понимает насколько близко подобралась посвященная к нему. и стоить сделать один неосторожный шаг - он упадет вместе с ней. разрушит свои же планы, даст себе оступиться в двух шагах от важнейшей цели, будет готов променять великий замысел на... на что? на человека? на чужие чувства? на это так глупо занывшее сердце, согретое чужим светом /лживым, рейстлин, блеклым и искусственным светом/. позволит себе подобную слабость, поддастся порыву, способному обратить в черный пепел годы отчаянной борьбы с самим собой? рейстлин выжигал людей из своей души, рейстлин всем пожертвовал ради магии и вера его оказалась все еще так несовершенна, все еще в проломах и трещинах. жалкое тело, готовое рвануть к чужому навстречу, сжать тонкую женщину в своих объятиях и позабыть обо всем!
страх рваной пастью глотает занывшее сердце, его боль бежит вместе с раскаленной лавой по венам.
                  рейстлин пальцами своими накрывает ладонь крисании
                                    двумя руками держит чужую и отнимает от женского плеча
- Значит ли это, что черный маг должен заточить себя в собственной крепости и во всем полагаться на темных торговцев? - Насмешливая улыбка ядом проскальзывает по губам Маджере, он смотрит ласково /о, Моя Госпожа, как же это непросто...хорошо, что не знаешь ты, как дрожат эти пальцы/. 
Рейстлин мягко похлопывает пальцами по руке Крисании, будто и сам до конца не осознает что делает, а потом отпускает чужую руку, оглядывается растерянно, взглядом ищет свой посох /посох забытый все еще у разбитой колонны бога маджере. и что за дурная ирония?/.
- Надеюсь ты помнишь, госпожа, что не столь много времени осталось у нас здесь, да и дела мои почти завершены. - Рейстлин отходит от жрицы, поднимает посох и крепко сжимает его в руке, будто только так может почувствовать опору и укрепиться, наконец позабыв минутное помешательство. За такую позорную слабость Рейстлин злится и проклинает себя. Но все еще голос его чист и спокоен, тихим шелестом он звучит над старыми плитами храма. - Скоро боги обратят свой взор на Истар и город этот погибнет, а мы отправимся дальше. Я заберу тебя к Вратам и ты откроешь их вместе со мной. - Маджере поворачивается к Посвященной и больше нет улыбки на лице, только взгляд острыми крючьями вонзается в молодую женщину и тянет к себе, ломает волю. Не забывай, Посвященная, наша цель - сразить эту тьму. Ты поможешь мне в битве с Такхизис, чтобы уничтожить Зло. Разве нет?

Рейстлин проходит по храму, раздражением гулким стучит посох по истершимся плитам и черные змеи его шипят многоголосым гомоном, в безумной злобе они кусают друг друга и льют мутно-алую кровь на сверкающую чешую.

- Ты спрашивала меня о том, почему это место стало забыто. - Маг переводит тему резко, срывает походя мелкие чернильные ягодки с куста и прячет в бесчисленных тайных карманах собственной мантии. - Но неужели ты столь плохо знаешь историю Катаклизма и его предпосылок? - Маджере хмыкает и пробегает глазами по лесу вокруг, словно кто-то в состоянии подслушать этот тихий шепот. - Эта война шла множество лет, а ведь, когда-то, именно маги ложи Белых Мантий положили начало городу, который ты узрела. По иронии, маги же были и теми, кто отвратил жителей от себя. Черный маг Салиус обрушил армию нежити на империю, а победа над ним стерла благие дела прочих магов. Люди, посчитав, что тьма тождественна злу, начали ее истребление, нарушив шаткое равновесие. - Рейстлин передергивает плечами, посохом отодвигает листву с нескольких мелких грибочков, рассматривает их недолго, но тут же теряет к ним интерес. - Вскоре и боги, хранившие его, стали не нужны. А объявив свое слово равным слову Паладайна, Король-Жрец отбросил надобность и во всем остальном.
Злая насмешка бьет хлесткой плетью.
Рейстлин презирает Пирофило и слишком многое знает о нем, благодаря Фистандантилусу.

Но черный маг еще долго бродит в тишине меж колонн Храма, изучает растения и ягоды, но все больше из праздного любопытства. И только когда солнце начинает медленно клониться к земле, он наконец отрывается от своего занятия. День кажется Маджере слишком длинным и хочется поскорее остаться наедине с собой, отослав Посвященную прочь. Рейстлин находит Крисанию взглядом и в голубых глазах читается явно желание мага покинуть лес и вернуться обратно в город. Этим вечером ему еще предстоит несколько встреч, опаздывать на которые ему совсем ни к чему.
- Если ты еще желаешь остаться здесь, то я буду вынужден покинуть тебя, - маг говорит бесцветно, но клонит голову к своему плечу, будто так пытается сгладить собственный тон. - Но мне бы не хотелось оставлять праведную дочь в одиночестве посреди леса.
Рейстлин даже скрывает рвущуюся насмешку. Он бы мог припомнить и то, что Паладайн не оставит свою избранную, но яд, забравшийся в горло, глотает слова и не дает им прорваться. Если Маджере еще раз отроет рот, то этот яд высушит цветущую землю и превратит ее в пепел раньше времени.
Вместо этого он просто протягивает Крисании свою руку, помогая подняться с земли.

+2

15

богом дан не тебе
мы судьбой развенчаны

[float=left]http://s7.uploads.ru/tlF2m.png[/float]  [indent] У Крисании внутри — багровое зарево, в котором сгорают бледные змеи и перерождаются вновь, выползают из сердца, обвивают длинными хвостами ненадежную реберную клетку. У Крисании внутри натягиваются до предела мышцы сердечные, скрипят, дрожат, рвутся и проваливаются в чернильную бездну. Змеи проглатывают бабочек в животе и шипят оглушительно громко, рвутся наружу, чтобы зубами вцепляться в Рейстлина Маджере, обвиваться вокруг его запястий и умирать в момент, когда он сломает всем им хребты. Сколько не убивай их, они вновь возродятся в девичьем сердце и вылезут наружу, хоть выжимай сердечную мышцу досуха. Крисания Таринская — героиня чужой мрачной пьесы, которая отчаянно верит в то, что в конце будет счастливый финал, и обязательно с красивой любовью на фоне бесконечного неба. Это все — пустое. У Крисании глупость тесно граничит с наивностью, прячется в тени гордости, и потому жрица не видит своих же пороков, хоть пальцем показывай ей да наставляй на путь истинный. Истины Крисания не видит, да и пути у нее нет, только кривая и узкая тропинка, по которой она босыми ногами ступает за Рейстлином, тянет к нему руки, только черная мантия всякий раз выскальзывает из пальцев. И смысл даже не в том, что Маджере постоянно ускользает, уходит, бросает ее, оставляя на съедение собственным демонам; смысл в том, что на узкой тропинке в кромешной тьме Крисания ступает следом, бредет тенью бледной невесты за Рейстлином, хотя отчаянно хочет идти рядом с ним, ускоряет шаг, но спотыкается. У праведной дочери Паладайна на глазах плотная повязка, сплетенная из грубых нитей собственной гордости, самоуверенности, украшенная шелковыми прядями собственного и чужого обмана — ничего не увидеть за плотной тканью, но слепая вера в собственную важность внутри тесного черного сердца бьется подбитой птицей, щебечет на ухо, что если Крисания упадет, Рейстлин ее обязательно поймает.

                нет. крисания таринская падает снова и снова
                проваливается во тьму, которую даже бог-дракон развести не может
                и в той зудящей оскаленной тьме
                                 нет рейстлина

[indent] Тонкие ключицы (птичьи косточки; Рейстлин вот-вот протянет руку, чтобы разломить их и выпить костный мозг) следовало бы прикрыть, спрятать, укутать в ткани, скрыть от глаз — жрице стоило бы вспомнить о пристойной скромности, о собственном боге, который под сердцем ерзает недовольно, шепчет на ухо — не поддавайся собственным слабостям, они сожрут тебя целиком, проглотят и выплюнут кости, даже боги помочь тебе не сумеют. Чужое дыхание оседает голодным огнем на бледных девичьих ключицах, пробирается под кожу и там смешивается с кровью. Крисания Таринская чувствует, как изнутри сгорает заживо, только свои же бледные змеи греются, лоснящиеся бока подставляют под пламя внутреннего пожара. Огонь внутри бьется, багрянцем оседает на щеках и красных губах, проваливается глубже, грызет девичьи коленки, и стоять, не двигаясь, кажется невозможным. Держать гордую спину прямо становится невыносимо сложным, когда смотришь на Рейстлина, что стоит в опасной близости — протянешь свободную руку и на самом деле коснешься одежд мага, неприступно скрывающих живое горячее тело. Крисании кажется, что теперь он не сможет уже ускользнуть от нее, вывернуться, отвернуться, уйти прочь, потому что последние барьеры разбиты, потому что все границы нарушены, и опасная близость, больное желание горят багровым огнем под бледной женской кожей — Рейстлин руку протянет, почувствует его под собственными пальцами. Крисания Таринская замирает. Она — муха, застывшая в вязкой смоле, изломанная птица, запутавшаяся в терновнике, но отчаянно продолжающая петь навзрыд свою же песню, не замечая, как шипы ломают грудную клетку, пронзают тысячи раз крохотное сердечко. Крисания Таринская — глупый лесной заяц в оскаленной пасти хитрого лиса.

                мой бог со мной
                звучит спасительной мантрой
                но уже никого не спасает

[indent] Рейстлин Маджере, одетый в черное, сам кажется не человеком вовсе, но клубком теней. Все в нем живет, дышит, вибрирует — (не)праведная дочь тянется ближе к магу, готовая признать собственную слабость, но верующая в силу своего образа в чужом сердце. У Рейстлина Маджере сердце, конечно же, есть. Крисании хотелось бы протянуть руку, опустить ладонь на мужскую грудь, чтобы самой почувствовать его биение под трясущимися пальцами. Только нет светлого образа праведной жрицы в черной сердечной мышце — там, кажется, вообще ничего нет, только механические движения, обычный жизненный процесс внутри организма. Крисании хочется не просто провалиться во тьму Рейстлина, ей хочется, чтобы его ручная тьма обняла и укутала белую жрицу, чтобы проглотила без остатка, и даже, если погибнет весь ее свет, захлебнувшись в черной бездне, то пускай так, лишь бы оказаться ближе темному магу, лишь бы стоять с ним рядом, а не прятаться за плечом. Люди говорят, глаза — это зеркало души, и, если верить людской молве, то у Рейстлина в глазах сплошное непроницаемое ничто. Ожившая тьма скалит чернильные зубы на Крисанию и смотрит-смотрит-смотрит, словно сквозь зрачки хочет вырваться и грубыми кляксами осесть на бледной кожей жрицы. Демоны Рейстлина Маджере смотрят прямо вглубь Крисании Таринской и видят правду. В ней (правде) гнездятся бледные змеи, по куску рвут изнутри праведную дочь, травят своим же ядом. Демоны правду видят, а Крисания — нет. Таринской кажется, что зрячие вообще не видят ни единой истины, ни чужой правды (только своя в глаза лезет, потому и не видят ничего), и для прозрения разума нужно ослепнуть, тогда не будешь отвлекаться на ложные истины.

                если сама крисания лишится глаз,
                сможет ли она рассмотреть правду?
                правду не о том, что рейстлин не нуждается в свете ее веры,
                но правду о том, как жрица отравила свою же душу
                располосовала, разрезала, изнутри наполнила гордыней и соблазнами

[indent] На момент становится до больного тихо, и можно даже услышать, как медленно сгорает девичье сердце, как тянутся и рвутся предательски жилы, как стучит молодая кровь в висках, пока не лопается все глухим треском чужого голоса. Рейстлин Маджере собственной улыбкой (в ней не отыскать ни добра, ни ласки, словно сам Рейстлин даже не знает подобных чувств) травит Крисанию изнутри, окончательно рвет мышцы сердечные, позволяет ее же пожару сжечь все без остатка, опалить серые кости до черных боков. Крисания Таринская внутри вся — живая, и все живое в ней нестерпимо болит, тянется, падает-падает-падает в бездну, но никак не разобьется о холодный могильный камень чужого равнодушия. Рейстлин в последний раз касается руки Крисании, а у нее внутри пожары и бедствия страшнее Катаклизма и гнева богов. Девичья обида копится сукровицей и гноем под языком, крутится, жжется, ищет выход наружу, праведная жрица в своей не_праведности хочет достучаться до живого нутра Рейстлина Маджере. Она устала спотыкаться о его черных демонов, живых мертвецов, склизких змей и мрачных теней, ей хочется дотянуться до него самого, до чего-то живого и дышащего, скрытого под черными одеждами, только Рейстлин Маджере, что упрямая крепость — холоден, горд, неприступен. К нему не подступиться. Сколько не ищи слабых мест, все на шипы наткнешься, на острые колья, на голодных охранных псов. Рейстлин Маджере невыносим, невозможен, и Крисания отступает на шаг (отыскать бы спиной стену, что станет опорой, потому что больше некому), глотает все осколки несказанных слов (они царапают, режут гортань), которые смешиваются с солеными слезами, и получается еще больнее. Девичья обида лижет сердце шершавым языком, пульсирует в ушах ритмом разбитого сердца, за которое потом придется молиться перед богом-драконом, надеясь на сострадание. Рейстлина Крисания почти и не слушает вовсе. Ей бы хотелось, только его голос сквозь вату холодного разочарования доносится крайне глухо. Крисания на себе чувствует только его взгляд — холодный и острый, словно мясной крюк, праведной жрице от него бы сбежать или на крайний случай повеситься, но Крисания только молчит. Пальцы помнят чужое прикосновение, и потому их следует сжать крепче в кулачки то ли для того, чтобы никто не узнал о произошедшем, то ли для того, чтобы самой стереть и забыть. Последнее получается плохо (не получается вовсе), а потому следует выбрать первое.

[indent] Рейстлин говорит с ней. Меняет тему, и это получается у него удивительно легко и играючи, словно ничего не было вовсе, а, если что-то и было, то всего лишь помутнение, слабость в девичьем сердце и коленях. Именно в девичьем, потому что виноват всегда кто-то другой, но только не сам Рейстлин Маджере, и в данном случае Крисания — идеальный кандидат на место слабой виновницы. Они здесь не для праздных прогулок. Они здесь и сейчас не для сладострастных вздохов, не для слабостей ума и тела, а Крисания поддается собственным соблазнам, забывает свои же обещания и молитвы. В праведной дочери Паладайна ни на грош праведности, и Таринская задается немым вопросом — если бы она действительно жила здесь и сейчас, приговорили бы ее боги к смерти и забвению за ее же грехи? Ответ так и не находится. Может быть, его просто нет. Может быть, Крисания слишком боится услышать правду.

                потому что правда находится на острие охотничьего ножа Рейстлина
                что бы он ответил, если бы жрица задала ему свой вопрос?
                но даже это было бы неверно
                верным вопросом был бы
                позволил бы ты мне умереть в круговороте смертей истара?
                                                                Д А

[indent] Время тянется золотой шелковой лентой по небосводу. Крисания складывает ладони и молится на коленях, посреди забытого храма, и только в это мгновение чувствует, как отступают тревоги и обиды, как высыхают все слезы. Молитва приносит истерзанной душе спокойствие, и тишина больше не стучится в уши ритмом разбитого сердца, не жалят изнутри свои же змеи, потому что они уползли в землю (нет, праведная дочь, они притихли в тени под сердцем, где ты никогда их не отыщешь). Солнце скатывается по идеальной линии к горизонту, день — к закату, и косые тени вырастают на земле, оживают в опускающемся полумраке. Они с Рейстлином больше не разговаривают, потому что словам Крисания предпочитает молитву, а молиться придется долго, чтобы своя же вера зализала разодранное острым ножом Рейстлина (он вкладывает его в пальцы Крисании, и та все делает сама, Маджере только смотрит) сердце, чтобы слабость тела проиграла силе разума. Крисании бы обменять свою твердость, самоуверенность, граничущую с гордыней, на мудрость и просветление, только менять не у кого. Ее хрупкое спокойствие Рейстлин нарушает сам собственным голосом, и все слова звучат обманчиво спокойно, они больше не падают на землю, не собираются у ног Крисании, не занимают оборонительную стойку, выставляя шипастые бока. Крисания обещает себе больше ничего не ждать от Маджере, но ее обещание такое же хилое, как здоровье темного мага — проку от него не будет, сколько не молись, потому что сердце уже отравлено, потому что даже разум подводит Крисанию, полную самоуверенности и гордости.

[indent] — Уже совсем поздно, — праведная жрица кажется отстраненной, словно бы научилась у Рейстлина, но до его гранитного холода ей еще далеко, — думаю, нужно вернуться в город до темноты. — Крисания поднимается на ноги и делает это сама, словно в упор игнорируя любезно протянутую к ней руку. Горделивость скалится зверем, ворчит, щерит лисьи клыки на Рейстлина, пока Таринская поправляет свои белые одежды, набрасывает на голову капюшон, чтобы скрыть собственный взгляд от пытливого мага. Все девичьи слезы давно высохли, но острая обида еще осталась, она живет на дне серых глаз, прячется под бременем праведности.

звезда, стремясь здесь на восход,
сгорает в темноте

[float=right]http://s8.uploads.ru/oVOzk.png[/float] [indent] Истарский храм — самовлюбленный, упрямый, в нем гордости больше, чем в самой госпоже Крисании — не меняется и не собирается меняться, сколько бы Таринская не просила об этом жрецов, сколько бы не говорила, не пыталась достучаться до каменных сердец, разодетых в белые одежды. Истарский храм — жемчужина в короне Короля-Жреца, и корона та венчает голову слепого безумца (в этом они с Крисанией непростительно похожи). Праведная дочь Паладайна посещает молитвы утренние и вечерние, складывает ладони в молитву вместе со всеми, но только заветных слов не произносит. Крисания искренне молится в одиночестве, в холодной компании бледных стен собственной комнаты, потому что так проще и лучше. Иногда ей удается выбраться из храма, сбежать от его извечного наблюдения за жрецами, и тогда она кормит хлебом бедняков. Они тянут к ней руки, цепляются за белое платье. Для Крисании сидеть в четырех стенах шумного храма, который гудит и вибрирует, невыносимо, потому что не отыскать под белоснежными сводами здесь спокойствия и умиротворения, только греховность в глаза иглами лезет. Все свое возмущение Крисания Таринская умещает в острые слова и высказывает Рейстлину Маджере, когда они беседуют по вечерам. Жрице хотелось бы верить, что Рейстлин ее хотя бы пытается слушать, но отчего-то знает, что это совсем не так. Или просто накручивает себя. Для нее важно просто говорить, потому что слов у нее всего слишком много, и все они на языке не умещаются, смешиваются друг с другом и порождают подлинный хаос внутри праведной божьей невесты. Крисания на Рейстлина смотрит с тихой благодарностью, пришибленной влюбленностью, которую бы придушить стоило, только жрица свои же чувства оберегает, лелеет и бережет, кормит надеждами, которые потом обернуться острым разочарованием. Потому что с Рейстлином Маджере иначе не получается. Потому что Крисания тянет к нему свои руки, а он выкручивает ей запястья до хруста тонких костей. Бледная жрица готова терпеть даже это в своей отчаянной влюбленности, слепой гордости, потому что верит (откуда столько веры в трижды обманутом сердце), если долго тянуть пальцы к голодному зверю, он однажды позволит себя погладить и приручить. Рейстлина Маджере с натяжкой можно назвать зверем, и пальцы Крисании он не кусает, лишь тихо исчезает каждый раз, когда ей кажется, что сейчас дотянуться до него уже точно можно.

нельзя

[indent] Зимние праздники подбираются ближе, а вместе с ними ближе подходят к Истару сами боги. Смотрят на город, уводят преданных жрецов, в чьих сердцах вера еще живет, дышит и бьется о стенки сердечные. Когда Крисания обнаруживает пропажу жреца Денубиса, с которым еще недавно разговаривала обо всем на свете (Денубис Крисанию в отличии от Рейстлина слушал), жрица долго спрашивает себя о том, куда мог пропасть старый служитель своего бога, но потом в какой-то момент все понимает. И на сердце становится тоскливо и радостно одновременно. Радость кажется даже уместной, ведь сами боги признали жреца, увели за собой подальше от Истара и его наказаний, его большой казни перед всем миром. Тоскливо внутри оттого, что все действительно происходит на самом деле, и сколько не бы Крисания не говорила с Королем-Жрецом, сколько бы не пыталась донести до него правду, все ее слова падали на пол и разбивались о белоснежный мрамор. Тоскливо от острого осознания, что белоснежный город Истар обречен и не найти здесь никому спасения.

[indent] только погибель за грехи короля и его города

[indent] Боги подбираются ближе. Крисании ночью снится праведный Паладайн — он смотрит на свою посвященную глазами, полными боли, и вся божья боль в тело жрицы перетекает, рвет на части изнутри, что дышать становится невыносимо трудно. Крисания тянет руки к своему божеству, идет навстречу, босыми ногами ступая по мертвой горящей земле, по красному песку и осколками битого стекла. Праведная дочь бежит к богу-дракону, и слезы застилают глаза — ничего не видно, только боль внутри бьется, воет раненым зверьем — боежит-бежит, но добежать не может. Крисания Таринская просыпается с колокольным звоном и не понимает: ей больно внутри, потому что все разочарование бога передалось ей, и потому, что как бы не тянулась жрица до платинового дракона, дотронуться теплой чешуи так и не смогла. Крисания Таринская не хочет участвовать в Катаклизме, не хочет спасать этот город, не хочет смотреть на то, как боги будут обрушивать каждую свою казнь из тринадцати предначертанных. Крисания Таринская отчаянно хочет вернуться домой, потому что близость богов кажется до безумия страшной.

[indent] Она приходит в башню Рейстлина после утренней молитвы. Истар за окнами живет и пульсирует, совершенно не думая о гневе богов, об их предупреждениях, о страшных днях, что, притаившись, ждут впереди, но никак не наступят, потому что еще не время. Крисании думается, Истар о богах не думает вовсе, а все слова и молитвы — только привычка. Жрица переминается, хмурится — коридор Рейстлина ей не нравится, он кажется слишком мрачным и страшным, тут тени бродят под окнами и совершенно не боятся солнечного света, тут демоны длинными пальцами за белое платье хватаются, за черные волосы дергают. Они с Рейстлином не говорили уже несколько дней, не виделись вовсе то ли потому, что Крисания избегала мага, то ли потому, что он сам ускользал от нее, сытый по горло пустыми беседами. Но сегодня праведная жрица почувствовала отчего-то острую необходимость в близосте к магу, словно физически было нужно поговорить с ним, спросить его о том, когда он вернет их всех в родное время подальше от Истара, подальше от богов. Крисания выдыхает и про себя планирует собственную речь, чтобы в ее словах отчаянно не звенел крик о помощи. Близость гнева богов на Таринской оседает липкими кошмарами, сплошным чувством тревоги; ей страшно представить, что чувствует Рейстлин внутри себя. Она стучится в массивную дверь, открывает, заходит внутрь. Рейстлин Маджере привычно сидит в окружении старых книг, исписанных рунами. Язык магии Крисания не понимает.

[indent] — Здравствуй. Я хотела спросить, как ты себя чувствуешь? Тебе, наверное, ужасно невыносимо в эти дни. — ее голос спокойное журчание ручья, в нем — забота и тревога о ком-то, кто дорог. Дорожить Рейстлином Маджере, что дорожить острым ножом — однажды он изрежет тебя до белесых шрамов. — Мне снова снится Паладайн, Рейстлин, и эти сны... они так похожи на предупреждение чего-то страшного. Денубис исчез. Катаклизм все ближе. Рейстлин, почему мы не можем отправиться домой сейчас? — она ведь знает, что все ее слова скорее разозлят мага, нежели затронут нечто живое внутри него. Он скорее раздражительно усмехнется, чем успокоит жрицу, которая вот-вот сломается под натиском собственной веры, потому что Маджере думает, что ей — посвященной жрице — не понять тонкостей магии, не понять сложных механизмов манипуляции со временем и пространством. Даже если все это так, то плевать, Крисания лишь хочет ответов на свои вопросы. Она чувствует острую потребность в определенности, но с Рейстлин с определенностью может лишь сказать, что они уберутся отсюда, потому что их цель — Врата. Праведная жрица хочет лишь знать, когда.

                    крисания таринская в этой цели — средство
                    простое, незамысловатое, слепое и глупое
                    когда цель будет достигнута,
                    средство окажется выброшенным

Отредактировано Crysania Tarinius (2019-03-21 21:00:44)

+1

16

мне приснилось,
будто бог, мне про нас рассказав,
прятал слезы обратно в глаза
|
http://sg.uploads.ru/YMuJZ.png http://sg.uploads.ru/pr5FT.png http://s9.uploads.ru/xhoks.png

        Небо над Истаром чистое, безоблачное и сверкающее золотистыми лучами солнца.
        Зима в Истаре - удушливо-жаркое лето, пылает ароматами роз и забивается в легкие.
Люди в изнеможении обмахиваются веерами, толпами наполняют Храм, возносят молитвы высокому потолку и не видят разгневанных глаз богов, что устремили свой взор на великий город. Здесь и вовсе до богов больше нет никому никакого дела. Последние истинные жрецы покидают Истар и Рейстлин свидетельствует этому.
Провожает их исход, следит как исчезают они, скрываясь на мосту, ведущем их в иной мир, мир, что будет защищен от Катаклизма, несправедливости и человеческого зла, впрочем, божественного зла тоже. С довольной ухмылкой он помогает добру и в который раз дивится такой иронии. Выбравший Тьму помогает соламнийскому рыцарю не допустить жрецов Такхизис на Кринн, с кривой усмешкой наблюдает он и за храбрым посвященным богини Мишакаль, что отказался присоединиться к своим собратьям ради любви и собственной веры.
       Провожая людей, что, быть может, даже не переживут грядущую катастрофу, он думал о том, стоит ли рассказать историю эту Крисании, но так и не сделал этого. Посвященной Паладайна и без того хватало забот и тревог, к чему смущать ее ум подробностями исхода? Не заставят ли они ее саму сбиться с пути, намеченного Рейстлином?
                                                      маг улыбается. и встречаться с праведной дочерью не торопится.
                             прикрывается болезнью и занятостью, тысячей разных дел, еще тысячей отговорок.
              крисания смущает его и он сам до конца не осознает этого, только злится всякий раз, когда воспоминания невольно окружают мага. у него кончики пальцев горят от воспоминаний о прикосновении к белой тонкой ткани, помнит он, как мелко дрожало девичье тело под его рукой и как тянулась она навстречу. посвященная паладайна. рейстлин фыркает и глаза его загораются колкой насмешкой. ему ли, так легко находившему способ усмирить слабую плоть, думать о легковерном ключе, думать о женщине, что не способна за собственной гордыней и чахоточной любовью отличить горькую правду?
           "муха, попавшая в паутину и не более" - шепчет рейстлин, изгибая рот в презрении.
            но почему-то сжимает кулак, словно пытается потушить своей кожей взбунтовавшееся пламя.
            оно бьется в ладони и прорывается горящими лепестками сквозь пальцы. злит.

Черный маг находит спасение в книгах.
Читает собственные записи и пометки, ведет себя как ни в чем не бывало: все так же пьет разбавленное вино с Кваратом и раздает указания, следит за успехами брата и с ехидцей подмечает про себя, что Карамон наконец-то начинает напоминать того воина, каким был прежде, а не размякший кусок жира, насквозь пропитавшийся гномьей водкой.
           Муторное беспокойство мешается в Рейстлине с мрачным восторгом. Он закрывает глаза, он чувствует, как боги вглядываются в Истар и все ждет первых знамений беды. С каждым днем он все ближе подбирается к собственной цели, отпечатывает в памяти магические заклинания, что смогут перенести его в будущее, представляет конец этого долгого пути и пытается предусмотреть все возможные угрозы. И главную из них - надоевшего кендера, способного нарушить условленное течение времени. Рейстлин думает о том, что Таса стоит убить и как можно скорее, убить так, чтобы подозрения не пали на него самого и потому сдерживает свой характер, общается с Непоседой так спокойно, как только может, мягким голосом просит принести ему механизм, отданный Пар-Салианом, глупый кендер на то отвечает согласием и не видит, как загораются холодные глаза мага зловещей угрозой. 
                                  Никто из них не понимает.
                                  Просто не способен понять все величие Его цели.
                                  Их жалкие умишки не могут вместить в себя истину происходящего
                                  и Маджере играет чужими судьбами без всякой жалости.
Только бы никто не сорвался с крючков. Только бы не сломался тщательно составленный план.
О провале черный маг думает не чаще, чем о брате, но каждый раз холодный озноб пробирает его насквозь и оставляет липкие прикосновения страха на горячем лбу.
Потому злость и нетерпение подкатывают к горлу и сдерживать раздражение в беседах с Крисанией дается лишь бешеным усилием воли. Но она вновь и вновь возникает на пороге покоев колдуна, вновь и вновь тянется к нему навстречу и Рейстлин прячет свои руки в рукавах мантии все крепче сжимая кулаки.

                                   и шепчет заклинание, позволяя жрице войти.

Он не поднимает головы от своих книг, ведет пальцами по строчкам рун и повторяет беззвучно слова, прячем хлестнувшее плетью раздражение за опущенными ресницами. Кивает жрице, чтобы подождала его в кресле. И только когда его рука касается последнего слова, он наконец закрывает фолиант и поднимает взгляд на гостью, губы гнутся в безрадостную гримасу и от нее веет знанием того, что еще предстоит пройти.
- Нет, Крисания. - Просто отвечает он.
Никакой невыносимости нет. Разгневанные боги распростерли свою длань над Истаром, но еще не обрушили ее на город, еще не подступили достаточно близко. Рейстлин знает, когда это произойдет, его разум помутится от подобной близости и болезнь вернется, но он все еще может себя контролировать, он все еще держится на зеркальном и скользком мосту, а буря, показавшееся на горизонте только треплет полы черной мантии.
Юная жрица своими словами только понапрасну сотрясает воздух, ее жалость совсем ни к чему, но маг медленно поднимается из своего кресла и подходит ближе. Горячая ладонь опускается на мягкие пушистые волосы и Рейстлин улыбается тихо, глядя в чужие глаза.
- Истинные жрецы покидают Истар и многие прочие земли, боги забирают своих верных служителей в свою обитель. Тебя тоже призвали, не так ли? Но не тревожься, праведная дочь, зло не коснется тебя.
             Нет, не скользнула тень пренебрежения и недовольства в глазах мага.
             Не выдал он свою колкую черную насмешку от чужого смятения.
             Но склонился ближе к Посвященной, своим взглядом поймав чужой.
- Скоро. Уже очень скоро. Я заберу тебя с собой, где ты будешь единственным источником света в мире, объятом людской тьмой. - Горячие ладони мага скользят по лицу Посвященной, заставляя не отводить взгляд и его глаза сверкают в ответ лихорадочно, загораются неведомой силой, в глубине черных зрачков мелькают видения будущего. - Ты сможешь повести их за собой, праведная дочь, указать им дорогу. Разве не это - твоя миссия, Посвященная? Не ты ли способна зажечь свет даже в самых черных сердцах?
Рейстлин отводит блестящие локоны с лица Крисании, ласково гладит точеные скулы, окутывает аромат розовых лепестков и тлена их обоих, впитывается под белое платье, расшитое золотыми нитями.
Маг подается навстречу жрице, опускается на колено, подле нее и черные бархат струится по телу, будто невидимые змеи скользят под ней, они льнут к ногам колдуна, они ощупывают языком выбеленный атлас и шипят растревоженно. Своей чарующей ядовитой мелодией сплетаются они по кругу, поют в уши женские свои храмовые гимны и каждая извращает их, переворачивает истины, обращается сладкой отравой.
           Рейстлин перехватывает чужую руку, тянет к своей груди, словно хочет дать Крисании послушать биение собственного сердца, но только поднимается на ноги, тянет жрицу за собой и ведет к плотно зашторенному окну. Портьера, под взглядом мага, соскальзывает в сторону и чистый солнечный свет проникает в покои Выбравшего Тьму. Тьма расступается перед Крисанией, а свет отражается от ее белых одежд. Маджере притягивает жрицу ближе, обращает ее лицо к улицам, но собственный пристальный взгляд не отводит от девушки.
- Так посмотри же на Истар, Крисания. Запомни этот город, отпечатай его в своей памяти, никто из живущих в нашем времени не познает того, что узрели твои глаза, госпожа. - Губы колдуна изгибаются в уродливой улыбке мрачного нетерпения, удовольствия грядущих костров, но его ключ слеп, а тени прячут лицо Рейстлина. Он позволяет Посвященной одной оставаться в этом бездушном свете, обжигая лишь руку, все еще сжимающую чужую. - Ты расскажешь им, как прошла свое испытание, подаришь им свою мудрость. Нет, любимая дочь Паладайна, мы не можем вернуться домой.

                     Рейстлин мягко качает головой, гладит своими пальцами чужое запястье, шепчет ласково, а разливает только удушливый яд /куда там истару с его бесконечной жарой/.

- Наша миссия куда важнее. Неужели ты не видишь этого?

Тень горького разочарования проскальзывает в словах, маг расстроен чужим недоверием и слабостью так, как расстроены родители проказами любимого чада. Неужели избранница божья отказывается признавать сколь огромной силой обладает и как глупо тратить ее лишь на собственные мирские желания, на малодушную слабость?

                              рейстлин прячет глаза за опущенными ресницами, меркнет улыбка на тонких губах.
                              не видит крисания, чужое колкое торжество. не видит нависшую тень.
                                                                  что вообще она может увидеть?

+1

17

я пожалуюсь небу на то что тобою
выжжен, ослеп, расщеплён, изнемог

[float=left]https://i.imgur.com/MEgUIGM.png[/float] [indent] Рейстлин Маджере — зудящая черная дыра. Крисания протягивает ладонь, пытается отыскать червивое дно, а под ним замурованный, похороненный заживо свет. Крисания Таринская не понимает, не чувствует, не осознает, что пропадает. Тьма Рейстлина пробирается под ее кожу, липнет вязкой слюной муравьев и мух, сплетает паутину между тонких девичьих ребер, тормошит блеклые тени души внутри самой жрицы. Свет Паладайна живет под бледной кожей, теплится внутри трепетного девичьего сердца, под которым зубастым клубком вибрирует греховность человеческой души. Крисания своих демонов не замечает, не видит внутри себя змей, потому что они — цвета костей — не отыскать их гнезд между ребер, не увидеть зазубрин от зубов на хребте, не почувствовать сладкого яда на корне красного языка. Крисания Таринская — (не)праведная дочь Паладайна, под золотым полотном святой веры скрывает свою же гордыню, наивность и глупость, прячет под крыльями бога-дракона слабость своей души, ничтожность тела. Если жизнь уложить в путь, то у Крисании он оборвался, извернулся, обратился тягучим грехопадением в черную бездну холодных зрачков Рейстлина Маджере. Его тьма пятнает свет внутри жрицы, только та не торопится оберегать чистоту своей же души, оберегать белизну своего сердца. Грехи можно замолить, душу отстирать в дождевой воде — будет как новая, боги и не увидят черных разводов от чужой вязкой тьмы.

                      только в сердце зубастой пустоты не будет богов
                      чтобы услышать молитвы да прощать прегрешения

[indent] Крисания думает — если в ней живет свет, он поможет ей разглядеть правду даже в сердце самой черной ночи, но правда в том, что в белом свете своей же веры (на проверку — обычная гордость, смешанная в равных долях с влюбленностью да женской наивностью) праведная дочь бога-дракона так же слепа, как в той вязкой тьме, что снится ей по ночам. Крисания думает — просто кошмар, белые змеи внутри шепчут молитвы да повторяют — вещий. Ее змеи выползают наружу сквозь черные зрачки глаз, обвиваются вокруг тонкой девичьей шеи (кожа у жрицы молочная, в полумраке башни черного мага кажется совсем белой, словно не кожа вовсе, а мраморная гладь — тронешь рукой, наткнешься на холодный камень), сплетаются туго хвостами с черными тварями Рейстлина Маджере. Крисания в своем же хаосе разобраться не может. У нее внутри забота, обида, влюбленность, изрезанная острыми ножами разочарования, под мутным маревом своих же эмоций не отыскать правды, не разглядеть собственной слабости. Крисания Таринская смотрит на Рейстлина Маджере раз в двенадцать секунд, хлопает ресницами, отводит взгляд, словно боится — если смотреть на него долго-долго, он обязательно рассердится и выставит ее прочь. Крисании бы сказать, что она скучала по беседам с ним, которых не было уже несколько дней подряд (прости, посвященная, я занят), только она свои мысли неумело прячет где-то под сердцем. Белые змеи влюбленность жрицы по кускам рвут и проглатывают.

[indent] Все слова, что говорит Рейстлин падают на пол, оборачиваются рыжими полевками, лезут Крисании в уши. Белоснежный город Истар балансирует над пропастью, в которую он все равно сорвется, и день его падения подбирается все ближе и ближе, скоро боги протянут свои ладони, скоро божий гнев обернется огнем и кровью, скоро в Истаре поселится смерть, и тогда никакие молитвы не спасут, не уберегут от кары оскорбленных богов. В день, когда небо напитается человеческой кровью, Крисания на собственной коже почувствует весь гнев и разочарование платинового дракона. Праведная дочь боится этого часа, ибо красная боль бога-дракона — багровая нить, протянутая сквозь игольное ушко, она будет пронизывать насквозь жрицу, что посмела остаться в трижды проклятом городе. Если доблестный защитник Паладайн испытывает боль за людей, то что испытывает черная Такхизис? Крисания не знает, чего стоит бояться больше — болезненного разочарования Паладайна или опаляющего гнева Такхизис.

[indent] Проходят заветные двенадцать секунд, и жрица опускает глаза, прячет растерянный взгляд под пушистыми ресницами. Праведная дочь не спрашивает у Рейстлина, откуда он знает, что ее звали за собой боги, предлагали ей спрятаться от кары, укрыться от судьбы Истара. Она уже, кажется, привыкла, что темный маг всегда все наперед знает. Ей думается, это все черные тени, что ходят по коридорам храма — они слушают да наблюдают, а потом пересказывают Рейстлину, когда клубятся у его ног. Но это все, конечно же, просто выдумки, разыгравшееся воображение светлой жрицы.

                                         тише хочется добавить
                                                          правда же?

[indent] — Да, меня призывали. — Крисания кивает головой, соглашается, не видит смысла отпираться или утаивать то, что Рейстлину и без того известно; тише добавляет: — только я отказалась. — она говорит то, что и так очевидно, что лежит на поверхности, а потому все слова кажутся бессмысленными, пустое сотрясание воздуха, заполнение пространства своим же голосом. Крисания прогоняет все сомнения из своей же души и про себя повторяет, что сделала все правильно, а потом чувствует, как задыхается от опасной близости к Рейстлину. Он обжигает ее своим жаром, и кажется, что молочная кожа вот-вот потрескается и разойдется лоскутами, осыпется растрескавшимся старым мрамором, воедино не собрать. Жрица выдыхает, проглатывает свое же смущение, когда чужая ладонь касается черных волос. Только после этого можно вновь поднимать взгляд на черного мага, только после этого наступает новый цикл двенадцати секунд.

                   не тревожься, праведная дочь, зло не коснется тебя
[indent] Рейстлин говорит так, словно убаюкивает. Его голос — черный бархат — обволакивает, тянется вдоль молочной девичьей кожи, вибрирует сгустком теней где-то на краешке подсознания. Крисания Таринская тонет в голосе Рейстлина Маджере, навсегда пропадает, забывая о свете. Она улыбается, чувствуя, как проваливается в глубину его черных зрачков без малейшего сопротивления. Она улыбается и чувствует, как свое же смущение выступает на бледных щеках. Крисания хочет спрятать розовеющие щеки, отвернуться от Рейстлина, не позволить ему в очередной раз рассмотреть слабости ее дрожащего тела (она — пташка в его ладонях, бьется, крыльями машет, заливисто поет песни, пока он сворачивает тонкую шею), но маг отвернуться не позволяет. Когда горячая рука касается лица, скользит по щеке, под кожей которой горит огонь тысячи костров, Крисания Таринская чувствует, как растворяется. Все внутри нее привычно натягивается звонкими струнами — Рейстлин их обязательно оборвет, перережет своим же кинжалом, а жрице потом сшивать все воедино. И, кажется, должна уже знать, что будет дальше, должна быть обучена острой правдой, что по лицу хлещет всякий раз, когда праведная дочь поддается своим же желаниям — они потом осколками битого стекла будут вонзаться в ее живое тело. Крисания по ночам станет вытаскивать их из себя, омывать кровоточащие раны своими же слезами. Острое разочарование поднимет голову и обернется черной змеей, заползет по спине Крисании на плечи и больно укусит, впрыснет жгучий яд в горячую молодую кровь. Крисании бы научиться сдерживать свои же эмоции. Ее чувства тяжелее креста, ее любовь обернется острым чувством потери, доверие — болью обиды. Нет ничего святого в подобном акте наивность и глупости, даже сакральной жертвой это назвать нельзя, лишь отчаянной слепотой. Крисания перед сном молится за душу Рейстлина, только за нее молиться уже некому. Крисании бы не поддаваться. Не смотреть в глаза черного мага (в них не отыскать ни света, ни правды, только сплошную тьму, на дне которой притаился зверь — он разорвет жрицу вклочья, когда она подойдет слишком близко), накрыть ладонями уши и не запоминать, как звучит его бархатный голос, не слушать его слов (в них только ложь-ложь-ложь, сплошная липкая паутина, что застилает глаза).

              не поддаваться. вырваться из его рук, вернуть дистанцию
              отвлечься, отвести глаза, абстрагироваться
              не тянуть к нему рук, не смотреть в его сторону
              выжечь его из собственного сердца раскаленной кочергой
                         не поддаваться, прозреть
                        не получается

[float=right]https://i.imgur.com/ZMl86CW.png[/float] [indent] Это слабость тела, слабость души, слабость разума. Крисания вся слабая, и даже вера не спасает ее, даже бог-дракон не прогоняет черного мага, не ослепляет белым светом своей чешуи. Крисания Таринская поддается, тянется за Рейстлином, слушает его голос. Каждое его слово — гнилое зерно, посаженное в истерзанной душе. Совсем скоро прорастут черные цветы, и внутри жрицы не останется ничего чистого, вся белизна будет запятнана тьмой. Рейстлин говорит, и каждая фраза гудит набатом в ушах. Кажется, даже если накрыть ладонями уши, Крисания все равно будет слышать все, что он скажет ей, потому что голос его зудит да вибрирует внутри ее сознания. Тяжелая портьера скользит в сторону, и праведную жрицу заливает солнечный свет, он ее ослепляет, зацеловывает глаза до багровой дымки, разноцветных разводов на поверхности радужки. Рейстлин Маджере остается в тени, но Крисания этому не придает значения. Он — оживший клубок из туго переплетенных между собой черных змей, шепчет ей на ухо слова, вливает яд в уши. Все разговоры с темным магом, что прогулки по тонкому льду босиком — само по себе сумасшествие, требующее осторожности; только Крисания чувствует, что в этот раз лед под ней не хрустит, а разламывается, и праведная дочь проваливается в ледяную воду. Над головой смыкается тьма.

[indent] Крисания Таринская слаба, не отыскать крепости ни на дне души, ни в своем же позвоночнике. Рейстлин сжимает тонкое запястье, а вместе с ним за шею держит всю девичью гордость, слепит ее солнцем, кормит своими словами, пустыми обещаниями. Посвященная Паладайна давится разочарованием в голосе темного мага.

[indent] — Мне бы хотелось, — тихо говорит жрица, поворачивая голову к Рейстлин, щуря глаза от яркого солнца, что впивается спицами, — зажечь свет в твоей душе, темный маг.

[indent] Ее слова тоже слабость, только теперь не гордыни, а эгоизма. Крисания вся соткана из слабостей, которые изгонять придется слезными молитвами. Где-то в сердце встрепенулась своя же вера, пришла в движение, недоверчиво начиная ерзать да скалить лисьи зубки на Рейстлина, что в не выходит на солнце, а прячется в тени, словно черный змей.

[indent] — Что ты имеешь в виду? — тихо выдыхает жрица. — Ты играешь с моей верой, Рейстлин, с моим желанием искоренить зло. — ей бы стоило разгневаться. На себя за слабость, на него за то, что в свою же тьму он тянет и ее. Тянет так сильно, что не вывернуться из цепкой хватки. Ей бы стоило оскорбиться или хотя бы просто обидеться, но Крисания тихо улыбается, опускает глаза, отворачивается от мага вовсе, чтобы задвинуть тяжелую портьеру, прогнать солнце из комнаты мага. В этих стенах свету нет места. Крисании здесь тоже не положено быть, и потому она всегда чувствует себя здесь неуместно. Она — острый угол в идеальной окружности — сбивает с толку. Сейчас сбитой с толку чувствует себя сама Крисания Таринская, и слова Рейстлина Маджере пугают ее. Свой страх она старательно прячет, проглатывает вместе с тихой злостью за то, что так легко верит темному магу, так легко поддается яду его слов.

[indent] — Я помню о важности нашей миссии, — праведная жрица все еще верит, что миссия у них одна на двоих, но на деле рука об руку они играют в совершенно разные игры, пытаются достичь только своих целей. Это тоже слабость. Это тоже слепота разума. — Но еще, Рейстлин, я помню о добродетелях. — тебе ли, (не)праведная дочь, говорить о них. — Твои слова напоминают мне речи Короля-Жреца. И ты прав, я действительно хочу изгнать тьму и нести свет человеческим сердцам, но я не хочу играться с богами. Истар, который я обязательно запомню, служит уроком об этом.

[indent] Крисания находит собственное самообладание, сдирает его с тонких стен души и собирает в ладони. Слабостями поддаваться нельзя, их надо укрощать, им следует не поддаваться. Жрица вспоминает об этом слишком поздно, потому что черные семена уже посеяны внутри ее сердца, а золотая вера ослеплена своей же гордыней, раскачивающимися на маятнике праведности амбициями. Рейстлин вскармливает пороки Крисании, ей бы пробудить в себе способность сопротивляться. Ей кажется, если она сожмет губы в тонкую линию так же, как это делает он, то у нее обязательно получится.

[indent] — Знаешь, Рейстлин, мне кажется, что я ошиблась в тот момент, когда согласилась пройти весь этот путь с тобой. Ты уводишь меня все дальше, а я не могу отыскать в твоем сердце даже толики света. — внутри жрицы разгорается пламя, она чувствует его жар, который поднимается к горлу, и этот огонь не от слабости тела, не от слепого желания прикасаться и доверять. У Крисании Таринской внутри зарево обиды и тихой злости, своего же страха, смешанного с соленными слезами. — Ты можешь обвинить меня в сомнениях и слабости, у тебя это отлично выходит, только то, что ты говоришь... — она замолкает, словно пытается отыскать нужное слово, — твои слова нездоровы, Рейстлин.

[indent] Крисания чувствует, как в глазах собираются слезы. Она точно не может понять — это гнев, обида, скорбь или все вместе. Эмоции внутри жрицы копились так долго, что смешались и породили хаос, и буря внутри кажется даже страшнее божьей кары, что грянет совсем скоро. Праведная дочь отстраняется от темного мага, опускает голову, потому как не смеет поднять на него больше глаз. Не потому, что боится показать свои же слезы, а потому что смотреть на Рейстлина невыносимо.

                   крисания таринская проваливается в ледяную воду
                   (во тьму плотоядного сердца рейстлина маджере)
                   но, кажется, впервые она ищет в себе силы, чтобы
                            сопротивляться
[icon]https://funkyimg.com/i/2SMsQ.png[/icon]

Отредактировано Crysania Tarinius (2019-03-30 23:33:12)

+2

18

мы не за руку, мы как то иначе   
сплелись
|
http://sd.uploads.ru/gUp8Q.png http://s8.uploads.ru/AEsrl.png http://s5.uploads.ru/ZpIYH.png

               злость копится в уголках резко очерченных губ.
               он отводит глаза и тихо выдыхает. так выглядят люди привыкшие к тому,
               что все их действия понимают неправильно, осуждают заранее, не разобравшись в причинах.
и в этой отвратительной /в своем лицемерии/ печали рейстлин кажется простым человеком, усталым магом более не желающим что-то доказывать.
               прикрывается маской болезни и мудрости, прячет озлобленный взгляд опущенной головой. руки скрещивает на груди, чтобы не выдать собственный гнев, разрывающий черное сердце. оно разбухает нарывами, корчится от магического огня, все грозит лопнуть, источая гнилье и яд. маг опускает ладонь на собственную грудь, будто пытается то ли услышать его биение, то ли проверить сколько сможет еще оно так прожить. хватит ли дотянуть до конца пути?

рейстлин маджере - кривая тропинка ведущая в бездну.
механизм из ловушек и отравленных стрел. он пробирается в голову, словно могильный червь прогрызающий свои кривые тоннели по печени. выпивает до дна, оставляет пустующую оболочку. если посвященная хочет взглянуть в лицо правде, то пусть посмотрит на карамона /она смотрела. и не видела, рейстлин/. брат-близнец - кривое отражение, где за грудой мышц и глазами побитого щенка скрываются горькие слезы. рейстлин выпотрошил брата и поджег его душу, а теперь наблюдает как она корчится в дикой агонии. если посвященная и правда хочет смотреть, то пусть смотрит на брата, что вечно выбирал близнеца /пока маг выбирал свою тьму/. 
                                                                но крисания видеть не хочет.
                                                                смотрит на мага, а видит свои мечты.

Рейстлин проходит по комнате тихо, скользит тонкими пальцами по корешкам своих книг /от них тоже веет могильным холодом/ и просто молчит, слушая жрицу. Принимает чужие слова и не желает с ними бороться /только сердце надсадно стучит и сбивается с ритма/.
Он бы мог покачать головой ей в ответ. Он бы мог повернуться и сбросить все маски, обнажить больную душу, черное сердце и самые тайные помыслы. Схватить Посвященную за руку, прижать ее ладонь к горячей груди и заставить послушать /что ему чужое сопротивление, сломать его хватило бы сил не единожды/. Он бы тихо шипел прямо в чужие губы:

                                          твоя любовь - не любовь вовсе, крисания.
                            и сердце мое ты хочешь не потому, что тебе так уж нужен черный маг
                            рейстлин маджере, а лишь потому, что это сердце стало бы
                            удивительным бриллиантом в короне венчающей праведную дочь паладайна.

Крисания Таринская - юная жрица светлого бога. Его избранница.
Ее детство - сказка каждого бедняка. Дочь богатого старинного рода, всеми любимая и невероятно прекрасная. Умная , тонкая, лишенная горестей и болезней. Ее целовали боги в детский лобик, ее кутали в дорогие шелка, дарили лучшие украшения. А когда ей все надоело, когда поцелуй божеский стал прожигать кожу, она стала искать высшей миссии. И нашла ее в службе Платиновому Дракону. Ха! /рейстлин кривится и тени прячут эту гримасу/
Крисания Таринская - белая змея в белом храме.
Выбрала веру и ревностные молитвы, но забыла о том, что на белом все тени виднее. Праведная дочь разменяла дорогое убранство родного дома не на нищенский домик в глухом лесу, а на славу спасительницы. В молитвах своих просила об Испытании Веры, что покажет ее величие.
                                                  где здесь праведность, дочь паладайна?
Злоба копится в Рейстлине, злоба скользит по его черному бархату и серебристые руны сверкают на нитях зловеще.

- Я не играю с верой, Крисания. - Он отмахивается устало и проходит к глубокому креслу, словно сделав круг, решил вернуться к началу. - Я говорю правду. Не моя вина, если ты боишься испытания собственной гордости.

Рейстлин опускает руки на подлокотники своего кресла и будто бы тонет в нем, силы оставляют его и говорить становится сложно, от того и тихий голос мага становится не громче шороха увядшей листвы на высохшем дереве. Маг смотрит в сторону темных портьер, но взгляд устремлен в его же прошлое.
- Это было когда Война Копья только начиналась. Наш отряд схватили и собирались отобрать оружие. - Маджере хмыкает и его пальцы ласково гладят подлокотник. - Стурм не желал отдавать свой меч, но я уговорил всех сложить клинки, отдал свой посох, но прежде чем кто-либо коснулся оружия, я сделал вид, что читаю над ним заклинание и призываю гнев великого червя Катирпелиуса на головы всякого, кто посмеет коснуться наших вещей. - Колдун медленно переводит взгляд на Посвященную Паладайна и продолжает глядя на нее спокойно и кротко, будто бы не она только что сыпала на него обвинения. - Разумеется мне поверили. Все сопровождалось вспышками света, загадочными словами, я был очень убедителен. Мне поверили, потому что я был магом и других аргументов, в сущности, не нужно. Никого не смутил неизвестный червь или то, как он собирается выбраться из бездны ради наших вещичек. - Рейстлин хмыкает и в голосе его усталая насмешка. - Ты сейчас ведешь себя так же, праведная дочь. Ищешь ложь в моих словах, смущающих твой ум лишь потому, что я - черный маг. Но не я отправил тебя в Истар и не я создал Короля-Жреца. Мои слова - следствие знаний о том, что случится позднее, после того, как гнев богов обрушится на этот великий город. Я говорю тебе о том, что ты можешь в это темное время дать людям надежду и свет, ведь это часть твоего служения, не так ли?  А в ответ ты говоришь, что мои слова смущают твой разум.
Черный маг касается своего лба и ненадолго прикрывает глаза, тяжелое дыхание срывается с губ, но он вновь поднимает голову, словно бы все в порядке.

                       крисания таринская - белая змея в черной комнате.
                       и собственный свет слепит ей глаза.
она приходит в покои мага потому, что ищет пути к его сердцу, надеется направить его к этому белому свету, а когда встречается с собственной тенью, винит мага во лжи. рейстлину смешно, но свой смех он глотает вместе с вином, прячет от серых глаз.
                       крисания таринская - выпущенная стрела.
                       может сопротивляться сколько душе угодно,
                       но рука рейстлина уже выпустила ее в полет и наметила цель.

Маг смотрит на светлую жрицу и мелькают в голубых глазах тени глубокой печали и обреченности.
Он чувствует гнев богов и скрывает свое самочувствие от Крисании. Он ищет свет в своем сердце, но не знает как до него добраться. Если бы только у праведной Посвященной хватило терпения, но его не хватает и она ищет чужой обман.

- Так иди, Посвященная. Уходи вслед за всеми истинными жрецами или погибни в этом проклятом городе, если путь мой кажется тебе опасной ношей, а я  - настоящим злом. - Злая усмешка гнет губы мага, он откидывается на спинку кресла и смотрит все так же пристально. - Потому что вернуться домой ты все равно не сможешь. Пар-Салиан обманул тебя, отправил на верную смерть в Истаре, чтобы помешать мне открыть Врата и сразиться с Такхизис. А механизм, способный вернуть домой, может перенести лишь одного человека и доверил он его Карамону.

Маджере поворачивает раскрытую книгу, что лежала рядом с ним на столе, к жрице и взмахивает рукой, предлагая прочесть. Он нетерпеливо кивает, чтобы Таринская сама убедилась поскорее в его правоте. Текст не скрыт от чужих глаз, в нем нет магических рун, лишь описание инструмента и то, как работает механизм. Большего и не надо чтобы убедиться в честности мага, которого и без того слишком часто обвиняли во лжи лишь за то, что он ведает больше других. Впрочем, он бы не удивился, если гордая дочь Паладайна обвинила бы мага в том, что он намеренно написал целую книгу и состарил ее лишь для того, чтобы найти аргументы своим словам.

Рейстлин ждет, пока нужную страницу прочтут и подносит кубок к губам, но не делает глотка. Давится собственным прорвавшимся кашлем и сгибается в кресле. Подавляемая болезнь откликается гневу богов и мукой расплескивается в легких. Маджере прикладывает платок к своим губам и сжимает пальцы в кулак, но кровь все равно окрашивает белый хлопок в багровые разводы.
Рейстлин дожидается краткого перерыва собственной агонии и хватается за посох, чтобы встать с кресла.
Ему нужна горячая вода, а не разбавленное вино, а еще ему хочется, чтобы жрица ушла и больше не раздирала его покой собственными душевными противоречиями.

                   рейстлин маджере так много знает о сердце, умеет пробраться в него могильным червем. вызвать жалость, отравить правдивостью собственной лжи, смутить разум и душу праведной жрицы. он может даже ее прогнать и знать, что она вновь протянет тонкие руки к черному магу, за ответами будет идти к нему и его участия ждать. ждать, что именно он спрячет юную деву в своих объятиях и защитит от любых угроз.
рейстлин маджере может открыть ей глаза, да все открывает как-то неправильно. так, как выгодно будет ему.
только посвященная все равно тянется. даже когда маг зло улыбается, даже когда пытается выгнать прочь. 
                   рейстлин маджере так много знает о сердце. и все же не понимает его.

+2

19

мне до тебя - немерено мостов:
подорванных, распиленных, сожжённых

[float=left]https://i.imgur.com/2IrLoPP.png[/float] [indent] Крисания Таринская — снятая кожа, обнаженная нежная плоть, незащищенное голое сердце, сжимающееся в тугой комок, переплетенных нервов, натянутых жил. Можно пронзить ножом, раздавить в руках проще гнилого яблока, взамен оставляя холодную пустоту, кровоточащую рану, незаживающий рубец, на который потом можно будет нажимать пальцами, чтобы острой болью напомнить о каждом сомнении, каждом провале, каждом соблазне, засевшем в душе. Рейстлин Маджере выдавливает белоснежных змей из Крисании, точно гонит гной из разбухших волдырей. Он перехватывает их пальцами за тонкие шейки, ломает мягкие хребты, отделяет хрящи от позвонков. Рейстлин своих черных демонов, страшных тварей кормит бледными шкурками, обрезками розового мяса прямо с рук. Он ладони тянет к клубящейся тьме, зубастой бездне с тихим желанием удержать, разорвать, раскрыть тайны, спрятанные между строчек старых книг, между тесных рун, за краем всего, что известно людям, только к Крисании рук не тянет, касается ее только по необходимости. Рейстлин вглядывается в бездну, пытаясь отыскать там знания да величие, силу на кончиках пальцев, Крисания стоит за его спиной и пытается рассмотреть осколки слабого света внутри черного сердца, найти путь к спасению щербатой души темного мага. Смотрит, но ничего не находит. Испытание собственной веры наваливается на плечи — праведная дочь чувствует, как хрустят ее тонкие кости, как не выдерживает и дрожит уставший позвоночник.

                 мой бог, я не справляюсь
                 не спасти мне того, кто отвергает всякое спасение
                 не вывести мне на свет того, кто всю жизнь провел в тени
                 мой бог, направь меня

[indent] Крисания Таринская ступает по узкой тропинке, поросшей терновником да крапивой, и верит, что сквозь все преграды и муки достигнет собственной цели. Рейстлин Маджере — плетеный из белого золота венец, украшенный белым светом, его только нужно отчистить от тьмы, содрать вязкую бездну с острых краев, разодрав в кровь свои руки. Рейстлин Маджере для Крисании — цель, она сама для черного мага — всего лишь средство, сакральная жертва для достижения чего-то большего. Праведная дочь выдыхает, прячет глаза, чувствует, как свалявшийся ком соленых слез подступает к горлу. Не проглотить, не вздохнуть. Рейстлин собирает свои слова в кулак и обращает их плетью; каждый удар приходится для Крисании наказанием, каждый удар рассекает бледную кожу, и из багровых ран выползают разгневанные белые змеи, шипят оглушительно громко, кусают праведную жрицу, пускают под венам ледяной яд — никакие лечебные травы, никакая вибрирующая в кончиках пальцев магия потом не смогут потом затянуть рубцы, излечить разодранную кожу. Крисания чувствует, как задыхается, ощущается себя рыбой, вытащенной из воды, способной лишь открывать рот, но все звуки умирают на кончике языка, и в стеклянных глазах притаенный ужас, болезненная обида, колкий страх. Крисания Таринская стоит на месте. Ей бы отступить назад, упереться спиной в книжный шкаф, чтобы найти в нем опору, но праведной дочери книги Рейстлина кажутся страшнее его самого. Она сжимает сильнее ладони в кулаки (ногти на коже оставляют красные отметины), прячет их в складках белых одежд, чтобы только свою же слабость скрыть от темного мага, но он ее пальцами достает, щипцами тянет на свет да рассматривает. смакует.

[indent] У Рейстлина Маджере своя правда — венценосная, остроконечная. Она вспарывает зализанные шрамы Крисании Таринской, застревает гнилой щепкой под ногтем, колется, жжется, смертельно болит. Божья избранница всю свою веру собирает в кулаки, пытается удержать равновесие, ступая над пропастью. Между Рейстлином и Крисанией звенят да натягиваются красные нити, что связывают их в единое целое. Такую связь не распутать пальцами, не поджечь, не утопить. Крисании хочется разорвать ее, распороть ножом, даже если для этого придется отрезать куски своего же тела, лишь бы вывернуться, лишь бы разорвать этот порочный круг, лишь бы выбраться. Рейстлин Маджере — невыносим. Он собирает все свои слова, перемалывает их в ладонях в крупную соль и засыпает ею раны Крисании — до свадьбы заживет, посвященная, твой бог убережет тебя. Крисании бы желать излечения от черной тени Рейстлина Маджере, ей бы помнить священные притчи, чтить законы и бежать прочь от своих соблазнов, не поддаваться шепоту глупого сердца. Ей бы на языке себе выжечь святые тексты, сакральные молитвы, ей бы не думать о величии, что неизменно приводит к падению. Белоснежный город Истар на собственной каменной шкуре доказывает ошибочность доводов Крисании Таринской, кричит ей в уши, что ступает она по стеклу, а в конце никто не назовет ее мученицей — в конце о ней все забудут, потому что наказание будет соизмеримо с виной. Белоснежный город Истар расправляет руки и сияет алмазом на солнце — Крисания во снах видит себя точно так же. В белом свете не различить скользких теней, не рассмотреть змеиные хвосты под подолом одежд. Ослепленный Истар захлебнется в собственной гордыне, вывернется наизнанку и погибнет под огненным гневом богов. Крисанию ждет то же самое. Таринская сжимает губы в тонкую линию и про себя думает:

                                      это только испытание веры
                                      сколь сильным будет влияние
                                      паладайна мое
                                      если смогу изгнать тьму из сердца
                                      рейстлина маджере
                                      скольких людей мне удастся направить
                                      вдохновить да наполнить своим светом,
                                      когда я пройду отчерченный мне путь.
                                      мой бог со мной

[indent] Рейстлин говорит. Крисании бы не слушать его, накрыть ладонями уши, разгневанным сгустком света выбраться из темной комнаты мага, сбежать по лестнице вниз и вынырнуть под неспокойное небо Истара. Но Таринская слушает слова черного мага, и все они — зуд под ее кожей, могильные черви в открытых ранах. Праведная дочь Паладайна не удивляется ничему — Рейстлин обвиняет ее в тысячи грехов (угадай, какие из них настоящие), своей остроконечной правдой выкалывает глаза да приговаривает — прислушайся и прозреешь, а у Крисании внутри — пожары Истара, белое сияние чистого света, рассерженное ворчание бога-дракона. Жрица чувствует, как свой же гнев в венах закипает, как смешивается с обидой, с раздражением, с болью. Таринская не знает, чего хочет больше — то ли собрать все эмоции и выплеснуть их на Рейстлина Маджере (он все равно останется холоден, черен и недвижим, словно тяжелая могильная плита), то ли проглотить свою же бурю и скрыть ее от чужих глаз, чтобы черный маг не смог разглядеть и толики хаоса внутри праведной жрицы.

               Крисания обессиленно себе под нос фыркает —
                            Рейстлин уже рассмотрел все, что хотел
                              выломал хребет каждой белой змее

[indent] — Это и есть очередной твой коварный ход — пугать меня смертью? — от тихого гнева высыхают слезы в уголках серых глаз. — Мой бог убережет меня от огней Истара. — она тихим голосом парирует выпады черного мага, но получается у жрицы плохо, словно бы сама не верит в свои же слова. Рейстлин подводит ее к черте, за которой не пропасть, но гнев богов, а внутри у божьей избранницы червями копошатся сомнения. — Даже если мне и будет суждено умереть в этом городе, я сделаю это так, как подобает жрице, — склоняя голову и принимая праведное наказание от богов. — только своей душой придется расплачиваться за чужие грехи.

[indent] Крисания не хочет больше поддаваться магу, но в последний раз подходит к нему ближе, чтобы взглянуть в раскрытую книгу. Среди выцветших строчек на пожелтевших страницах она находит абзац на общем языке, что не скрыт ни магией, ни рунами. Праведная жрица бегло читает, но сперва не находит ничего, что так хочет продемонстрировать ей Рейстлин. Она поднимает глаза и сталкивается с упрямым взглядом мага, чувствует, как становится не по себе, и мурашки скопом бегут вдоль хребта и заставляют вновь вернуть свое внимание к книге. Крисания перечитывает текст, ведет пальцами вдоль строчек, спотыкается о холодную констатацию:
                            устройство способно перемещать только одно лицо

[indent] Таринская чувствует, как темнеет в глазах, как слабеют колени, как предательски опускаются плечи. Осознание истины бьет наотмашь сильнее слов Рейстлина Маджере, сильнее его обвинений в слабости собственной веры. Праведная дочь пытается воедино собрать свои же мысли, но у нее совсем не получается это сделать, а тишина в комнате тянется и искрится, затягивается петлей вокруг шеи, что не распутать узел, не выбраться. Внутри все сжимается в тугой комок и проваливается в пустоту. Выныривает лишь в момент, когда Крисания слышит чужой тяжелый кашель. Тихая, притаенная на донышках девичьих зрачков жалость больно колит сердце острой иглой. Праведная жрица тратит последние усилия, чтобы не сорваться; что-то внутри толкает железом вперед — принести горячей воды, опуститься на колени перед магом, помочь ему преодолеть приступ своей же агонии. Крисания Таринская закрывает глаза и выдыхает, закрывая книгу. Ей бы сил отыскать, чтобы стоять на ногах перед магом, а не торопиться помогать тому, кто словами сдирает с нее кожу.

[indent] — Карамон знает? — жрица разрывает затянувшееся молчание, и задает единственный вопрос, который кусает за язык. Она не спрашивает о том, почему с ней так поступили, не спрашивает, что ей делать дальше. Крисания Таринская — белая змея, зажатая в тесном углу, и теперь у нее только два варианта — сгореть от божьего гнева или в очередной раз довериться Рейстлину Маджере. Он ее поведет сквозь терновые кусты да битые витражи. Праведная дочь бога-дракона видит собственный страх, сплетенный с остывшим одиночеством, в отражении глаз черного мага. Когда Рейстлин говорит, она его больше не слышит.

[indent] — Мне нужно думать. — жрица бога-дракона подводит холодный итог росчерком собственного голоса. Она торопится покинуть темную комнату, сбежать из нее прочь, за спиной оставляя всех черных демонов Рейстлина, торопится выбраться на улицу, словно в зимнем солнце Истара сможет отыскать выход. Правда горячим песком в глазах застревает — не промыть, не избавиться.

[indent] Крисания за спиной оставляет Рейстлина Маджере, не желая больше его ни видеть, ни слышать, и даже думать о нем теперь, кажется, запретным, но она все равно чувствует его раскаленный взгляд, словно побелевшее от жара железо.

ты любил меня, как ты меня любил –
но всегда безжалостно убивал.

[float=right]https://i.imgur.com/MFuMJ5k.png[/float] [indent] Белый город Истар балансирует над пропастью вместе с Крисанией Таринской. Раскачивается, спотыкается, падает и поднимается. Праведная жрица знает — скоро он уже не поднимется, скоро сгорит в огне и провалится в яму забвения, только дым да сажа останется, только притчи и сказки, и никто не вспомнит уже о величии белых колонн Истарского храма. Скоро все вокруг здесь будет мертво и похоронено под солью и пылью. Крисания содрогается от собственных мыслей, про себя думает — единственный путь выбраться отсюда, это путь Рейстлина. Жрица помнит наставления Пар-Салиана, помнит, как он пророчил ей выбор между душой и жизнью — выбрав одно, ты навсегда потеряешь второе. Эти строчки бешеным волчком крутились в сознании праведной дочери, бились о стенки черепной коробки, кричали в уши и раскалялись до бела. Даже молитвы не помогают унять собственный страх, и Крисания чувствует, как тонет в черном одиночестве, захлебывается ледяным предательством. Если доверие — высшее благо, дарованное богами, то Крисания Таринская его лишена вовсе.

[indent] По ночам она спит плохо. Не уснуть, не проснуться, не найти спасения в прохладном забвении, есть только клокочущий страх и приближающаяся катастрофа. По ночам жрица видит теперь только Паладайна. Чувствует боль платинового дракона, бежит прочь от него и проваливается в холодную пустоту. Крисания Таринская — праведная дочь Паладайна — исколота божьим разочарованием в людях Истара, изрезана холодным равнодушием Рейстлина Маджере, разодрана собственными сомнениями на куски. Она чувствует свет за своей спиной, чувствует, как тянет Паладайн к ней свои руки, как предлагает спасение от божьего гнева. Последний оседает на Крисании тяжелой печалью. Божья избранница сопротивляется. Мнется на месте, отворачивается, сбегает. Закрывает глаза и видит себя же — белую жрицу, что источает свет, и свет этот направляет людей на истинный путь. Закрывает глаза и растворяется в своих же амбициях.

                    рейстлин маджере прав,
                    крисания таринская — белая змея в белом храме

[indent] Праведная дочь складывает ладони в молитву и шепчет слова возлюбленному богу. Признается болезненно, что вера внутри нее подводит, колеблется, рушится, висит на волоске и вот-вот сорвется. Просит у Паладайна спасения, знака, наставления, но бог-дракон лишь урчит над ухом, укрывает крыльями жрицу, говорит — слушай свое сердце, посвященная. Крисания слушает, но не может услышать, и все слова для нее — бледные тени, что исчезают так же стремительно, как появляются. Сердце у праведной жрицы такое же глупое и слепое, бьется в груди, сжимается, не знает, куда деваться. Если где-то и есть спасение, то Крисания его отыскать не может, бродит в полной темноте, растопырив пальцы, натыкается только на острые грани неизбежного божественного гнева, что подбирается ближе и ближе. Бледное лицо жрицы посерело, кожа стала казаться прозрачной. Боль Паладайна, его разочарование и раздражение пульсировали в венах посвященной.

[indent] Пока она стоит на коленях, шепотом повторяя одну и ту же молитву богу-дракону, Король-Жрец, сияющий холодным белым светом, ступает по мраморному полу Храма с твердым намерением требовать у платинового дракона свое. Крисания опускает голову ниже и почти не смотрит на то, что происходит, но она слышит голос, слышит слова, и каждое из них отзывается в ней приступом тупой боли, словно ножом грудную клетку вспарывают. Король-Жрец опустошен и выпотрошен. Король-Жрец ослеплен. Таринская поднимает глаза на него только один раз и понимает, что ужасно боится оказаться такой же — слепой, полной веры в собственную святость.

                     все вокруг ждут ответа паладайна
                             и ответ наступает
                     он гремит рассерженной бурей
                     зудит болезненным шрамом

[indent] Стен истарского храма выдохнули и застонали трещинами, земля под ногами задрожала. Происходящее вокруг пугает и завораживает одновременно, но для праведной жрицы оказывается невыносимым. Белый город Истар вот-вот рухнет в бездну, сгорит под натиском божьего гнева, а праведная Крисания Таринская провалится в пустоту вместе с ним, потому что между темным магом и смертью готова выбрать смерть. Только страх кусает сильнее божьей боли, страх изнутри раздирает, упирается холодным лбом в спину, дышит на ухо — не этого ты заслужила, праведная дочь. Крисания глаза закрывает и видит, как рассказывает людям о грехах Истара, как искрится светом ее кожа, как она, прошедшая испытание собственной веры, станет путеводной звездой для людей во тьме. Но, чтобы достичь этого, нужно выбраться из Истара. Земля под ногами в очередной раз задрожала, застонала, потрескалась. Спасение жрицы в Рейстлине Маджере, в его пути, и Крисания, сжимая зубы, понимает, что маг с самого начала был во всем прав, только посвященная не слушала его, не желала слушать, потому что он — выбравший тьму, он только сеет сомнения в бледной душе. Крисания Таринская пробирается через людей, бежит из храма. Небо над головой рычит тысячью голосов, и мраморные стены трещат по швам, осыпаются. Белая штукатурка путается в черных волосах жрицы.

[indent] Вдоль коридоров, по каменным ступеням, вниз. Крисания ступает по катакомбам, а Храм над ее головой вздрагивает, разваливается, ходит ходуном. Боги грядут. Боги подбираются ближе и ближе, боги готовы смести город, стереть его с лица земли, уничтожить даже память о нем, чтобы никто и никогда не вспомнил о грехопадении Истара. Крисания проскальзывает за дверь бледной тенью. Она все еще чувствует гнев Паладайна, его разочарование и боль, но здесь, под землей, сознание кажется ясным, взор — незатуманенным. Что-то тянет праведную дочь за белый подол одежд. Крисания Таринская в страхе отходит прочь, давит свой же крик в глотке, но тот все равно вырывается наружу. Страшная тварь смотрит на жрицу пустыми глазницами, тянет руки сквозь прутья старых клеток. Нужно выдохнуть, взять себя в руки.

                    нужно поднять взгляд на рейстлина маджере
                    и в очередной раз признать его острую правоту

[indent] — Если бы только люди Истара знали, что находится у них под ногами. — тихо выдыхает жрица. Ее голос прозрачен и глух, кажется совсем слабым. Праведная дочь Паладайна задыхается от собственного страха, давится гневом своего бога, понимает — нужно выбираться отсюда, потому что совсем скоро огненный ливень обрушится на Истар, и никакие молитвы, никакие исповеди уже не спасут.

[indent] Крисания Таринская, стоя посреди темной комнаты, цепляясь взглядом за черную мантию Рейстлина Маджере, знает только одно — она станет оплакивать Истар.
[icon]https://funkyimg.com/i/2SSA9.png[/icon]

+3

20

тебе больнее, я знаю. ты чувствуешь.   
а я... а я давно разучился.
|
http://sd.uploads.ru/BQoys.png http://s9.uploads.ru/DI3CQ.png http://sh.uploads.ru/ESQ0X.png

Истар встречает приближение гнева богов своими незрячими глазами, распахивает в радостном предвкушении руки и не ведает какие беды его ждут. Не знает он, что подошел к самому краю и разверзлась под ногами клокочущая кипящая пропасть, взбурлила и запенилась Огненная Гора, заметалось небо, бросаясь то в дикую грозу, то замирая, позеленев от страха.
                                                                     еще немного
рейстлин тоже поднимает свои руки незряче, в темноте простирает их вверх и дрожит застывший воздух, давит тяжким грузом на грудь. рейстлин чувствует гнев богов и сильнее всего - свою королеву. она сквозь черные покрывала проникает под кожу, забирается в вены и будоражит отравленную кровь. рейстлина во сне лихорадит и он до крови кусает губы, тянет руки к своей владычице и рычит злобно, все пытаясь поймать ускользающий образ.
                           еще немного
думает он и сухие потрескавшиеся губы дрожат, хриплый смех рвется из горла.
истар встречает гнев богов обнаженной плотью, смело подставленной под острые копья ярости.
рейстлин встречает его кашлем, разрывающим легкие, мучительными приступами вернувшейся болезни и скомканными влажными одеялами /все их маг отпихивает в сторону и без сна лежит на постели, пытаясь сделать хоть один вздох/.
                                в городе, обреченном на гибель, рейстлин лежит в постели
                                и невидимый меч занесен в полуметре над головой.
                                а его безграничная ярость давно пронзила насквозь.
это даже не страшно.
по крайней мере маг не боится.
только прячет тонкие руки в рукавах мантии и уверяет всех, кто обращается к нему, что все в порядке, что городу ничего не грозит. никто не видит холодную гримасу насмешки на его губах, никто не видит острый взгляд, почерневший от предвкушения.
люди не верят беде, даже когда обрушилась часть храма, даже когда боги послали тринадцать своих знамений, в последней неудачной попытке умерить чужую гордыню.

                                                 но Истар жаждал падения
                                                и раскрывал ему руки навстречу

О Крисании Таринской маг и вовсе не думает.
Его тени оставляют праведную дочь наедине с ее молитвами и верой, наедине с  остро заточенным белым светом и равнодушно-немыми стенами, в которых давно уже не живет платиновый бог. Рейстлин не следует за Крисанией, не учит ее, не пытается направить по своему пути. Он все уже сказал Посвященной, пролил в ее душу яд и запечатал горячим прикосновением /как воск плавилось сердце от его магического огня/.
Нет, не следует маг за Крисанией и дает ей ощутить свое отсутствие. Дает ей бродить по коридорам, натыкаться на стены и тупики, искать истинный свет, что ушел из Истара и превратился в его погибель.
Теперь Крисания Таринская - потерянная птица, что отчаялась биться в силках и приняла их как собственное спасение.
Черный маг улыбается ей в спину и забывает в тот же миг, как праведная дочь Паладайна исчезает с глаз.

Вместо этого Маджере с кривой полуулыбкой учит Таса как пользоваться устройством, способным перемещать во времени, и кендер верит черному магу /верит зря и напрасно/, не обижается даже на резкий тон и зло, удушливой волной сопровождающее колдуна. Он все лопочет про Карамона, он все думает, что они смогут вместе спастись.
Но Рейстлин только отворачивается: от старых друзей, от собственного брата. Устраивает ему испытание, наблюдает что будет дальше. Судьбу близнеца он вручает в руки Истара и подбрасывает в воздух монетку: если выживет Карамон, значит будет охранять жрицу на их пути, а не выживет.... значит стряхнет с плеч своих черный маг опостылевшую обузу...

        В день, когда боги, истратив последние крохи терпения, вцепились жесткими пальцами в свой продажный и ложный город, Рейстлин, наконец, был готов к своему пути. Даже близость Богини не могла более поколебать его. Он чертил на полу магические символы, посыпал белым песком и солью круг. Он ждал Крисанию и клокочущее предвкушение поднималось в груди.
Черный маг сплетал незримые нити меж пальцами, натягивал их и тянул к себе.
                                                           ты слышишь меня, посвященная?
                                                           иди же на голос мой
Рейстлин закрывал глаза, с губ срывался тихий шепот и перед внутренним взором мелькали белые одежды.
Маг поднимает руку и алым светится воля его, крючками тянет его посвященную. Он указывает путь - она послушно идет по нему.
Маг сжимает пальцы в кулак - и кендер за ее спиной падает под обломками камней. Дрожит земля, над головой, где-то там, за толщей скалы и белого мрамора, обращается великий Истар в Ничто, стонут люди и глаза их наполняются страхом. Испытают ли они, в свои последние мгновения, всю боль осознания истины? Есть ли невинные души, которыми жертвуют боги в гневе своем?
Рейстлин смеется и шепчет свои заклятия.
                 открой эту дверь и спускайся во тьму.
                 не бойся теней и чудовищ.
   
                 я жду тебя

Он открывает глаза, когда жрица оказывается в лаборатории Фистандантилуса, протягивает к ней руку навстречу и в темноте глаза мага горят светом тысячи гибнущих звезд, огненными камнями, что разбивают Истар на куски.
- Сейчас людям стоит беспокоиться вовсе не о том, что творится у них под ногами. - Рейстлин качает головой и вздыхает в ответ земля, мелкие камушки осыпаются по стене, разбивается старинная чернильница об пол и, словно черная кровь, бежит меж треснувших плит влажно поблескивающая тушь. - Не бойся, Посвященная, эти твари не причинят тебе зла.
Он принимает руку Крисании и тянет девушку за собой.
Осталось сделать всего лишь несколько шагов, вступить в круг и оставить за спиной гибнущий город.
Вот только милый братец опять все портит своим появлением: рычит недовольно, размахивает мечом. Маджере морщится и кривится, колко подмечает, что праведной дочери будет нужна охрана там, куда он ее поведет и братец вполне способен еще пригодиться. Вот только близнец слушать не желает, кидается навстречу, заступает в очерченный круг, а Крисания ослепляет его.
Рейстлин смотрит с едва заметным удивлением на Таринскую, притягивает девушку ближе к себе и ласково касается нежной щеки. Он хочет ответить ей, что никто не смог бы ему помешать сейчас, и уж точно не смог бы его глупый братец, но слова исчезают с губ, вместо них раскрывается магическое полотно и чары поднимаются в воздух белым песком и солью, дрожат на почерневшем воздухе.
Истар содрогается в муках предсмертной агонии.
Его белое тело обжигают поцелуи огня.
А Рейстлин Маджере оживляет магию и голос его приказом окутываем колдовской круг.
Всепоглощающая страшная сила наполняет тело, сбивает сердце с ритма и устремляется по венам вверх, протекает сквозь глаза потоками настоящего неприкрытого могущества.
              Выбравший Тьму обнимает Посвященную Паладайна,
              крепко сжимает в своих руках за тонкую талию,
              чтобы ни единая сила на свете не смогла расцепить сплетенных тел.

я ждал тебя, Крисания.
я знал, что ты придешь.
нам суждено было стоять посреди этого города, что обращается в пепел.
нам суждено вместе открыть врата. я понял это в тот миг, когда ты позвала меня на встречу.  я понял это по шепоту твоего сердца, когда коснулся печатью заклятия лба. понял по глазам, когда ты слушала меня в далекой палантасской башне.
ты должна была быть здесь, рядом со мной.
рука об руку мы войдем в бездну. вместе мы будем сражаться со всеми легионами темной госпожи, что она осмелится натравить на нас. и ты поможешь одержать мне эту победу.
а сейчас закрывай глаза, Крисания и позволь магии унести нас из этого умирающего города.

пал король-жрец.
пал его самолюбивый город.
только черный маг, светлая жрица и храбрый воин покинули его, спасаясь от наступившего катаклизма. могущественная магия подхватила их и унесла во времени прочь. стерлись следы с белых мраморных плит, стерлась с земли лаборатория черного колдуна фистандантилуса и забытый храм светлых богов. все деревеньки округи и платиновое изваяние паладайна - растворилось под водами кровавого моря.

+2


Вы здесь » crossreality » Оконченные истории » печаль и дым