когда он замечает выражение на лице, казалось бы, утерянное в пучинах давних лет, душа замирает в радостном ожидании. еще немного и они вместе отправятся в сад обсуждать темы последних лекций - фантазия пользуется изможденным рассудком, втыкает тонкие иглы под ногти и наблюдает за животной агонией жертвы. воспоминания теплые, моменты светлые терзают его день ото дня; манят своей неправдоподобной красочностью утром и разбиваются вдребезги с последними лучами солнца. мальчишеская, не по годам наивная, надежда томится в глубине. глупо, глупо, абсолютно глупо. надежды умирают в кричащей агонии, тебе повезет, если не погибнешь вместе с ними. бойся древней крови. слова старика волнами раскатываются по пустой аудитории, эхом отражаются от стен и зависают в воздухе. лицо виллема искажается в гримасе отвращения - за долгие годы обучения герман выучил каждую морщину на лице преподавателя и в тот момент, прямо перед ним развернулась разрушительная сцена, ставшая началом конца для знаменитого университета. ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ






правила занятые роли шаблон анкеты амс нужные персонажи хочу к вам списки смертников отпуск банк подарки помощь с графикой
BILL CIPHER  /   STEPHEN STRANGE
ARCHDEACON ROYCE  /   Daenerys Targaryen
Leonard McCoy / Hank Anderson
гостевая
акции

crossreality

Объявление

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » crossreality » Мы творим историю » animal i have become


animal i have become

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

http://sd.uploads.ru/yEWst.png


animal i have become
laurence # gehrman;
ярнам, раскол

"your faith was strong but you needed proof"


if we’re only ever looking back
we will drive ourselves insane
as the friendship goes resentment grows
we will walk our different ways

but those are the days that bind us together, forever
and those little things define us forever, forever

+1

2

закрывая глаза, он видит перед собой виллема.

виллема, опускающего устало руки после каждого разговора с ним, который всегда перетекает в разгорячённый спор - они мыслят слишком по-разному, в их отношениях осталось слишком много невысказанных обид, чтобы дилеммы оставались безличными; виллема, срывающего голос в попытках поставить его на место, словно он - пёс, забывший о том, что необходимо слушать хозяина, хотя правда исключительно в том, что лоуренс обращаться с собой подобным образом больше позволить не может; виллема, вцепившегося пальцами в рукава его университетской формы и повторяющего, как заведённый: «бойся старой крови, лоуренс, бойся её» - словно страх спасёт тебя, старый идиот; виллема, который не верит в силу крови, но верит в прозрение, которого никогда не достигнет, потому что с самого начала идёт путём бесконечным, в никуда ведущим; виллема, который не верит в людей, но верит в великих, от которых они не получили пока ничего, кроме одного только намёка на истинное знание; виллем не верит в него, и это задевает в нём что-то - гордость лоуренса, разумеется, может это вытерпеть. его самолюбие - нет.

лоуренс знает: виллем будет против, что бы он ни пытался сделать. лоуренс, разумеется, прекрасно понимает: его попытки показать путь остальным ни к чему не приведут, если он продолжит цепляться на виллема - это всё будет не больше, чем метанием бисера по столу, это всё будет не больше, чем попытки собрать фигуру из карт при сильном ветре. но это тоже довольно очевидно.

единственный вход - рождение.
единственный выход - смерть.
от одного к другому, от одного к другому - уроборос, скользящий между пальцами и кусающий неловко себя за хвост, потому что иной судьбы у него нет, не было и уже никогда не будет - он сам в себе слишком запутался и понятия не имеет, что есть иной способ - что иные способы существовали когда-либо в принципе. вот, что они такое - вот, чем они стали, вот, во что они превратились.

капли крови стекают по ладоням - лоуренс щурится, встряхивает головой, силясь разглядеть хоть что-либо в тусклом свете факелов - германа, видно, не слишком беспокоило, что до его мастерской человеку простому будет добираться несколько... затруднительно. хотя бы в силу отсутствия банального лифта и хорошего освещения - на этой деревянной лестнице с прогнившими досками, в самом деле, недалеко и шею себе сломать, но, в самом деле - он не может вспомнить, когда его друга останавливали бы подобные мелочи. он достаёт платок из кармана жилетки и привычным жестом встряхивает его, распрямляя - будет обидно, если он не застанет своего друга здесь, но, в самом деле. где он ещё может быть?

тяжёлая деревянная дверь, ведущая к ещё одной лестнице, оказывается открытой - лоуренс усмехается, стирая кровь с дрожащих рук, и прячет платок обратно в карман. тремор утомил его - миколаш говорил ему, что это, кажется, от нервов или от недосыпа, или от ещё чего-то в подобном духе, но, в самом деле, что ещё он мог сделать в сложившейся ситуации, кроме как сжечь все мосты и наблюдать со стороны, как они пылают? миколаш требовал от него слишком многого.

он спускается по лестнице уверенно, на ходу натягивая перчатки: герман, которого он знал, никогда не оставил бы дверь в сад открытой - подобная сентиментальность с его стороны, признаться, поначалу сбивала лоуренса с толку, но он всегда был уверен: копаться в чужой голове - занятие неблагодарное и своих усилий не стоящее. вкладывать туда нужные идеи, впрочем, было совершенно иным, и не его вина, что герман так легко поддавался чужому влиянию - ему всегда казалось смешным, с каким наивным очарованием герман наблюдал за виллемом на лекциях, совершенно не замечая его оговорок. его промахов. его ошибок.

лоуренс усмехается сам себе:
в конце концов, он был лучшей альтернативой, чем виллем. он знал это.
виллем не мог предложить человечеству ничего стоящего.
виллем не мог предложить этому миру ничего стоящего - только себя самого. старого, разваливающегося и мелочного, цепляющегося за свои книги и полки с колбами.

ах, виллем, ты можешь гореть вместе с ними.

- герман, старый друг.

он улыбается, ступая между белых цветов - они не похожи на лилии, но он, по правде говоря, никогда особенно не разбирался в цветах - в конечном итоге, увядают они все одинаково, а прочее значения для него имело мало. он не видит германа в саду, но дверь в мастерскую открыта тоже, и это не оставляет ему иного выбора; он поправляет жилетку и запахивает плащ поплотнее, когда поднимается к мастерской, но так и замирает на пороге, не ступая по какой-то причине дальше.

он думает: забавно.
сколько времени прошло, а у него всё так же замирает дыхание, когда он застаёт своего друга за работой.

- ты снова оставил дверь открытой, - он прерывает тишину, наконец, но тишиной в полном смысле это назвать едва ли можно - герман что-то делает за столом, и лоуренс не может разглядеть отсюда, но видит выражение его профиля - брови сведены к переносице, губы сжаты в тонкую полоску - он видит, как напряжены его плечи. он думает снова: в самом деле, забавно, - и пытается уловить взглядом движения его пальцев, но едва ли преуспевает и в этом. - эта привычка однажды подведёт тебя, друг мой.

ему казалось иногда, что герман слишком наивен - ещё во времена, когда они оба коротали время за нудными лекциями виллема. ему казалось тогда, что герман словно не принадлежит этому месту - бюргенверту, ярнаму. разве что этой мастерской, да и только - в коридорах университета герман казался больше тенью человека, чем самим человеком.

не то чтобы лоуренсу было скучно.
просто тени интересовали его обычно меньше.

- ты не представляешь, как я рад тебя видеть, но, - он отводит взгляд в сторону и переступает, наконец, порог - скрипит под ногами деревянный пол, и он гасит прикреплённый к поясу фонарь - необходимости в нём теперь никакой нет, герману хватает ума работать при достаточно ярком освещении. лоуренс, положа руку на сердце, даже представить себе не может, над чем тот мог работать прямо сейчас, но он знал - помнил по обронённым случайно фразам, по услышанным разговорам, по вещам, сказанным шёпотом в тёмных углах возле лестниц, когда они думали, что никто больше их не слышит, и их тайны так и останутся тайнами, - что герману нравилось работать с оружием. он помнил - дословно: это завораживало его. - боюсь, я пришёл не просто так.

сожаление в его голосе - искреннее.
раскаяние в его взгляде - абсолютно естественное.
растерянность в его движениях - ожидаемая.
лоуренс имеет полное представление о том, что он делает, и о том, что он делать должен.

он выдыхает, смотрит прямо и подходит невольно - якобы - ближе, и голос его почти сбивается на шёпот:

- грядут перемены, друг мой. перемены, которых ты и представить себе сейчас не можешь.

он говорит искренне - потому что верит в это.
он говорит горячо - потому что верит в это.
он говорит отрывисто, на одном дыхании словно - потому что верит в это.

проблема не в том, что нельзя никого обмануть по-настоящему, не поверив предварительно в собственную ложь всем сердцем - он знает об этом, конечно, но дело совсем не в том.
лоуренс знает, что он такое.
лоуренс знает, разумеется, чем он быть может.
лоуренс - и в этом его главное отличие от виллема - не начнёт искать иные пути, заметив на своей дороге преграды - лоуренс, и в этом его отличие от людвига, не пойдёт напролом, пытаясь сровнять их с землёй. лоуренс знает: дорога прямая - всегда единственно верная, но тратить свои силы в попытках разбить голову о стену - занятие совершенно бессмысленное.

он говорит ему прямо - потому что верит в это:

- мне нужна твоя помощь.

он говорит прямо, потому что знает: перед ним будущее, и это - факт из разряда неоспоримых. вот оно: вытянешь руку - коснёшься пальцами и, может быть, не обожжёшься даже, если будет достаточно аккуратен.
боги никогда не благоволили робким, и если старых богов не осталось, то всегда можно найти себе новых.
всегда можно создать их самому.

+1

3

и молитвы не могут разогнать этот мрак.

он не находит слов – даже для себя самого, - что смогут описать его отношение к бездушному куску камня. он перебирает пальцами по столу рядом и боязно косится на него. сидерит стал для него гораздо большим, чем простой уличной легендой – один кузнец с запада хвалится найденным в лесу минералом неизвестного происхождения, что “упал на него прямо с неба”. герман холоден до уличных баек и не обращает ни малейшего внимания на бредни очередного пьянчуги - пусть и с золотыми руками - пока его слух не прорезает одна прелюбопытнейшая деталь – небесный камень оказывается прочнее любого металла для ковки и чуть ли не легче дерева. с последним он так и не находит в себе сил согласиться, но в общем и целом герман уже считает себя купленным – он во что бы то ни стало хочет его получить.

сверток в его руках путешествует из одной руки в другую – он вертит им в разные стороны, пытаясь найти хоть что-то, что зацепило бы его порядком затуманенный взор. сидерит, значит – произносит он многозначительно. голос теряется где-то в недрах деревянных стеллажей со стопками неприлично старых, пожелтевших даже, книг - наследия предыдущего владельца скромного места, можно сказать, перешедшего к юному герману по наследству.

он тянется к бутылке с нестерпимым желанием отстраниться от реальности и оставить в сознании один лишь сверток с полумифическим предметом, что достался ему сегодня по “баснословно низкой цене” – именно так описал их будущую сделку подозрительный старик, в первую очередь запомнившийся ему премерзким голосом и поразительно маленьким ростом, но внешние данные играют самую незначительную роль в решении вычистить до основания все сбережения и еще половину стипендии ради сомнительного предложения. герман считает себя слабым человеком, крайне редко способным отказаться от благоволения судьбы, и , в подтверждение своим словам, он передает мешок золотых монет в обмен на частичку легенды.

вот еще несколько минут он неотрывно смотрит в непроглядную черноту заветного минерала – взгляд теряется в его недрах, как терпящий бедствие галеон, уходящий всё глубже под толщу беспросветного океана в самую яростную бурю. инстинкт самосохранения, почти полностью атрофировавшийся в его случае, набирает давно утерянную силу и заставляет его отвести глаза куда-то вверх – куда угодно, только не туда. сидерит манит его, затуманивает разум и вгрызается в самые недра сознания, передавая телу неописуемый - неземной - холод.

его не пугает сейчас ничего ровным счетом – даже когда бездна присматривается к нему в ответ, он не отбрасывает дьявольскую штуковину в страхе, напротив, он сжимает ее сильнее, с рвением первооткрывателя, который только что ступил на землю, неизведанную прежде.

ему сейчас уже все равно.

если сидерит и пытается завладеть душой, то герман вынужден его разочаровать.
в этом доме охотиться больше не за чем.

пальто слетает с его плеч куда-то в сторону, пока сам он спрыгивает со стола и тянется к рабочим инструментам, среди которых обнаруживает пропитанный кровью платок – металлический запах от молотков и щупов легко теряется на фоне буйства ароматов, исходящего от багрового куска ткани. он сжимает его в руке – это маленькое свидетельство кровавого безумия, что распространяется по ярнаму как чума. он до конца поверить не может в реальность событий всех тех ночей, когда ему приходилось вламываться к неизвестным людям и воочию наблюдать всю беспощадность новой болезни: реки свежей крови, пронзительные крики откуда-то из спальни и лица, больше не походящие на человеческие, снятся ему в кошмарах каждое утро.

когда он возвращается домой и вглядывается в свое отражение, он больше не может увидеть в нем ничего знакомого от старого себя: на потрепанных высоких ботинках он видит налипшие остатки плоти – ведь пораженные не желали умирать от нескольких взмахов меча, на длинном кожаном пальто различает несколько слоев крови – ведь жертвы кровоточат слишком много, а он все еще и не научился ее отмывать, лицо скрыто под толстым черным платком, так, что видно лишь хищное выражение его сизых глаз – ведь во время охоты исключительно зверь способен сразить другого зверя, из-под шляпы свисают русые локоны, чьи кончики отдают багрянцем.

пока кипит работа, время летит незаметно – удары сплетаются в целостную мелодию, так трепетно внимаемую барабанными перепонками самопровозглашенного мастера. каждая минута приближает его к совершенству, на поиски которого он потратил не один месяц упорной работы. безвкусные прямые мечи из белой стали и до скрипа в зубах простые топоры с рукоятками из черного дерева – все эти простецкие заказы осточертели ему слишком сильно, но сегодня все будет по-другому.

в этот раз будет так, как захочет он.

шедевр рождается в его руках.

едва уловимое человеческое присутствие вытягивает из пропасти собственных болезненных воспоминаний.
следом за скрипом входной двери в дом прорывается осенний воздух и впивается тысячей крохотных иголок в бледную кожу хозяина захолустной мастерской.

голос настолько знакомый, голос настолько любимый им когда-то звучит где-то на задворках сознания, но герман значения ему особого не придает – он не верит, что это происходит на самом деле. он вздыхает громко и закрывает глаза на секунду – спасительную секунду, что дает ему возможность придти в себя и наладить связь с реальностью.

в дверном проеме он замечает старого друга - приятеля из прошлой жизни. тот томится в ожидании, неподвижным взглядом сверля недоумевающего собеседника. гость кажется ему стерильным бельмом на фоне царства беспорядка и хаоса с бесчисленными стопками запыленных книг и ровных рядов пустых бутылок.

- лоуренс… - только и успевает чуть ли не про себя произнести он - радостное удивление тотчас сменяется ненавистью - он вовремя затыкается, сдерживает эмоции, дабы не выглядеть брошенным щенком с обочины, который вот-вот обретет нового хозяина.

когда он покинул его, герман будто бы разочаровался в правильности избранного пути, но, разумеется, ни один мускул на его лице не выдавал истинных чувств - уход лоуренса ударил по нему гораздо сильнее, чем кто-либо мог думать. к глубокому разочарованию, время хоть и избавило его от боли, но стол глубокие душевные раны было просто невозможно излечить.

причины, что заставили его притащиться сюда, герману неизвестны. и хочет ли он вообще знать о них? он смотрит прямо перед собой и уже собирается выпроводить незваного гостя обратно в объятия холодного вечернего ветра, но внезапно, даже для самого себя, запинается, ничего не сказав.

ему нужна… помощь?

лицо лоуренса - лишь занавес в театре теней, где исполняют свою роль знакомые образы, о настоящей природе которых простой зритель может только догадываться; непроницаемая маска, где каждая эмоция – выверенный шаг на пути к достижению поставленной цели.

лоуренс ничуть не изменился с тех пор - все слова, рожденные устами старого друга, звучали в ушах складной, чудесной песней, и слова он подбирал идеально. только вот один неприятный факт ускользнул от когда-то лучшего ученика бюргенверта – герман больше не купится на такие дешевые уловки.
пусть будет так.

за простой просьбой таится нечто гораздо более значительное и ужасное наверняка, но кто он такой, чтобы сдаться перед лицом вселенской опасности?

- я весь внимание, - с плохо скрываемым интересом произносит он, наклоняясь за ласково припрятанной бутылкой, - чем удивишь на этот раз?

и, кроме того, он все-таки скучал.

+1

4

лоуренсу, в общем и целом, плевать - всегда было, есть, всегда будет. он не слишком сомневается в этом: существование оказывается гораздо проще - неверно; понятнее - примерно в тот же момент, когда ты принимаешь себя тем чудовищем, в которое успел превратиться, - пустым и в общем равнодушным. у него есть эмоции, разумеется; он не так чёрств, как другие думают, скашивая на него взгляды и болтая всякое, что доносится до него иногда из уст других - он всегда смеётся; у него есть чувства, разумеется, - он далёк от кукол из фарфора с золотыми волосами и стеклом в глазницах, на которых заглядывается иногда амелия со странным блеском в глазах. никто, на самом деле, собственные маски не собирает с нуля - это требует слишком много ресурсов, это занимает слишком много времени.

фокус всегда был в том, чтобы выбирать из уже имеющегося. показывать столько, чтобы не осталось сомнений в реальности нарисованного.

больше, в сущности, от него никогда не требовалось.

пускать пыль в глаза другим можно сколько угодно, но себе самому, как ни глянь, не стоит - бессмысленно, более того - безрассудно. быть человеком поверхностным, в первую очередь, удобно - сколько в воду ни вглядывайся, отражение не опустится ниже водной глади, и дело, разумеется, не в том, что под ней ничего нет (под ней столько, что, в самом деле, страшно становится), но лоуренс смотрит в зеркало иногда - как на поверхность озера, и думает: примерно одно и то же. бесцветное, бесформенное.
наполненное чем-то, о чём сам до конца не догадывается.

он отмахивается от этих мыслей - пустое; лоуренс не говорит о себе - никогда - в принципе, - виллем, закашливаясь в очередной раз, бормочет зло и, как все старики, обиженно, что за его лицом разглядеть ничего невозможно, лоуренс улыбается ему нежно, как улыбаются ненавистному отцу, всю жизнь презренному - потому что смотреть не на что. виллем глуп, стар, от виллема тянется лёгкий запах пыли, старых книг и гниения, и лоуренс думает - одно и то же, совершенно одинаковое.

старый дурак, возомнивший себя пророком.
он понятия не имеет о божественном - так по какому же праву.

улыбается - краем губ, прикрывает глаза, смеётся - негромко и в сторону. виллема нет сейчас с ним; нет миколаша с его шёпотом в темноте и разговорами о выпущенных из клеток птицах, нет людвига, следующего за ним угрюмой тенью, даже брадора - только герман с его тяжёлым взглядом, недоверием и запахом старых книг.

всегда запах старых книг.

- я не думаю, друг мой, что тебя ещё может удивить хоть что-то.

он смеётся; сцепляет руки за спиной в замок, сжимает кожу перчаток до боли в ладонях, подходит - увереннее, сокращает расстояние между ними - в секунды, растянутые на невообразимо долгое, останавливается - буквально в паре шагов. смотрит - открыто и пристально, совершенно не скрываясь - не видит нужды в этом; герман, он думает, изменился - не только в тенях под светлыми глазами, но и в том, как дрожат края его губ не то в улыбке, не то пытаясь скрыть злость - отчаянно и неумело, - в уверенности в его руках, в побледневшем лице, в отросших волосах, уложенных неопрятно. герман, он думает, остался прежним - потому что всё так же поднимает на него глаза при звуках его голоса, потому что всё так же неловко отводит их в сторону, потому что всё так же - неизменно - пытается занять чем-нибудь руки.

лоуренс думает, что это, должно быть, в каком-то смысле даже очаровательно - быть объектом чувств настолько сильных. лоуренс думает: ему это на руку независимо от их природы.

если ты значишь хоть что-то, это уже имеет смысл.

- тем более смена погоды.

лоуренс забывает легко. амелия, качая головой в ответ на полнейшую растерянность в его взгляде, всегда говорила - это в нём худшее. слова, даты, имена, лица - всё исчезает быстро в потоке новых знаний, и ему не хватает ни ностальгии, ни интереса, чтобы держаться за былое (ушедшее) - то, что не рядом с тобой сейчас, значения обычно имеет мало, поэтому смысл всегда в том, чтобы держать нужных людей близко - цепляясь пальцами за платок на шее, если потребуется, или опускаясь на колени, если будет нужно.

он думал, что герман незначителен.
он думает сейчас: он ошибался. но кто из них, в конечном счёте, не грешен.

- я… должен тебе извинение, я полагаю. в первую очередь, за своё отсутствие, - он оглядывается - лениво, неспешно, как осматриваются в библиотеках или старых музеях люди знающие: мастерская, он думает, выглядит так же, но темнее, чем раньше - меньше света по углам, больше книг на полках. больше оружия на стенах. это, должно быть, тоже форма эскапизма, когда главное чем-то занять руки, но кто он такой, чтобы судить других. для этого нужно как минимум стать богом. - не в моём праве было просто оставлять всё.

улыбается; расцепляет руки, смотрит - виновато, тянется пальцами к собственным волосам, но одёргивает себя и отводит взгляд в сторону; от светлых глаз - к теням между книжных полок. здесь жарко, он думает, и ему всё же следует снять плащ, но не сейчас - пока что, - одного любопытства в чужих глазах недостаточно, чтобы не быть отвергнутым. никогда достаточно не было.

с другой стороны, он думает, речь ведь о германе.
герман не отказывает - не умеет, должно быть, озвучивать «нет» так, чтобы оно звучало не просьбой. но это не его проблема.

- я пойму, если ты не станешь меня слушать.

лоуренс улыбается, как улыбаются раскаивающиеся грешники - те, что тянут руки к свету и опускаются на колени; те, что готовы принять наказание наравне со спасением - голос из темноты шепчет, что это одно и то же, но лоуренс держит руки при себе - пока что, - не тянется, чтобы коснуться чужого плеча или поправить чужие волосы - ничего из той фамильярности, что была раньше. извинения оставляют цветами на могилах, когда вины не чувствуют - виллем всегда говорил, что из него вышел бы отличный скорбящий.

виллем, при всей его слепоте, иногда видел раздражающе много.

лоуренс прикрывает глаза - не устало, но покорно.
есть вещи, которые сделать нужно. это не вызывает в нём ничего - ни сожаления, ни злости, ни даже усталости. отступает ещё на шаг и улыбается всё так же - легко, виновато, искренне - тоскливо кажется ему подходящим словом, но на это он не смеет надеяться.

- я бы хотел сказать это при других обстоятельствах, но, боюсь, я уже не найду времени лучше.

трагедии от комедий где-то в самом начале ничем друг от друга не отличались - совсем. на паре уровней, да и то - формальное; набор персонажей и масок всегда был один и тот же. невозможно играть роль, чувствуя слишком многое; невозможно играть роль, не чувствуя ничего совсем. всё сводится к утомительному между - лоуренс поправляет плащ - откидывает его через плечо движением лёгким, ничего не значащим, опускается на колено, думает равнодушно - жаль брюки, - но это пустое.

виллем не преувеличивает, называя его лжецом и актёром - бездарным, впрочем, из тех, что выступают на городских площадях за горсть монет - таких в ярнам перестали пускать, кажется, лет двадцать назад - лоуренс помнит их мальчишкой: пёстрые тряпки, запачканные в грязи рукава, белая краска на лицах, стирающаяся на грязной шее. безвкусица, он соглашается тогда с виллемом, но искренность имеет право на существование только в тексте пьесы, а не на сцене. в противном случае всё сводится только к фарсу.

его локоть покоится на колене - приходится сжать руку в кулак, чтобы дрожь не была заметна. поднимает глаза на германа, склоняет голову к плечу, улыбается - безмятежно, выдыхает, словно не хватает воздуха:

- мне нужно твоё прощение.

смотрит в его глаза - светлые, на бледном лице почти незаметные, - круги под ними, тёмные волосы, отросшие уже до плеч, думает - герман, должно быть, давно не выходил отсюда дольше, чем на пару часов; герман, должно быть, давно не спал так, чтобы почувствовать себя живым наутро.

герману, должно быть, жить совсем незачем.

говорит - тоном всё тем же, тихо всё так же, не срываясь на шёпот, но где-то близко:

- мне нужно знать, что ты ещё захочешь подать мне руку.

он приходит к герману, разумеется, не потому что ему нужен мясник. это было бы опрометчиво с его стороны - это было бы, более того, неразумно и глупо, и лоуренс ненавидит поступки глупые - они всегда наполнены смыслом, но разве от этого легче.

( кроме того, для этого у него есть людвиг. )

смотрит - выжидающе, терпеливо, - словно в самом деле ещё сомневается в ответе, который услышит, словно в самом деле готов принять судьбу любую, лично ему уготованную. с колен так и не поднимается.

+1

5

кошмары из тех, что ночью спать не дают. бессонница –  требовательная хозяйка и жить с ней рука об руку он привыкает не сразу, проходят недели, ночи сменяют дни, но существование – жизнью данное действо не получается назвать с любыми оговорками -  в темпе загнанного зверя пожирает изнутри. бессонница – заболевание профессиональное: герман наблюдает, как алые реки собираются в кровавое озеро, от гротескного зрелища дух перехватывает и пропитанный травяным раствором платок не спасает от звериной вони. кошмары не дают ему отпустить болезненные воспоминания – скоро остатки сути человеческой покинут загнанного охотника, если не случится чудо. 

мастер виллем всё чаще беспокоится о его здоровье - хриплый голос до боли раздражает, сводит с ума даже – герману больно смотреть на него, вспоминая о возможностях, упущенных давным- давно. уважаемый некогда человек оставляет после себя лишь едкий след неприязни, ностальгию по светлым временам, сравнительно конечно.

горечь непростительно долгих месяцев одиночества он топит в кузнечном деле. сталь легко поддается рукам человека, отдающегося занятию до последнего – герман прекрасно справляется, ведь, в общем и целом, кроме самого себя у него ничего не остается. отчаянные господа, искатели диковинок из верхних районов ярнама, сверкают глазами, будто по чистой случайности заглядывая за его спину, протягивают монеты в надежде заполучить одну из поделок в свою коллекцию и довольно ухмыляются, отдав за них цену презрительно малую, но для германа роли это не играет никакой - он запирает дверь с искренним облегчением и выбирает для себя очередное спасительное занятие.

сейчас ему хочется вспомнить как ведут себя нормальные люди в схожих ситуациях – тщетно, как и всегда.

- я всё же выпью, - обращается скорее к бутылке, чем к незваному гостю и оглядывается на стаканы, прикидывая сколько жидкости останется на столе, если руки не перестанут игнорировать веления своего хозяина.
к чёрту.

фигура перед ним производит впечатление неизгладимое: возвышенный взгляд лоуренса можно угадать из миллиона других, его светлое лицо не выражает ничего лишнего – держится в сдержанных рамках представителя ярнамской знати, в принципе, как и всегда. еще с бюргенверта герман отдает должное утонченной мимике своего друга, теперь же она кажется ему совершенной, его волосы лежат в аккуратной, заботливо уложенной прическе, пальто опрятно сидит на худом теле, будто сшито специально под владельца.

герман содрогается, завидев собственное отражение.

откровения перед зеркалом шепчут последние страдальцы – слова застывают на робких устах, когда мысли касаются самого сокровенного.

он непременно пожалеет о своих словах, но в первую очередь будет винить себя за слабость – слабость перед оставившим его человеком. с показным равнодушием наивного ребенка наблюдает за лоуренсом, чувства переполняют ослабевшее тело -  еще чуть-чуть и оно под собственной тяжестью опустится на землю, подступающий тремор заставляет неловко отвести руки за спину в порыве нащупать твердую грань стола и ухватиться за нее, словно за якорь.

тонкая линия выцветших губ скрывает за собой бесчисленное множество немых попыток забыть, выкопать отдельную глубокую яму жалости и похоронить те немногие счастливые воспоминания с лоуренсом связанные. почему же так сложно избавиться от моментов столь немногочисленных? шепот из самых недр души направляет к, казалось бы, очевидному ответу, от которого волосы становятся дыбом, а в голове взвывают хором нечеловеческие голоса.

так не должно быть.
всё это неправильно.

- такой долгий путь ради одной просьбы? почему бы просто не послать голубя?

он все еще пытается язвить, он все еще пытается казаться не тем, кто есть на самом деле. притворство никогда не было сильной стороной германа – любые авантюры раскрываются задолго до вступления в кульминацию. актерский талант игнорирует его с самого рождения, в насмешку оставив вместо себя вечно угрюмое серое лицо. он отшучивается, как и всегда, ведь лоуренс не обижается на такие глупости. он надеется искренне, всем сердцем веря, что увидит знакомую улыбку и сейчас.

во взгляде лоуренса он видит дремлющего зверя, кажется, еще мгновение, одно выпущенное в пустоту неуверенное слово, и тот вырвется на свободу, сметая всё живое на своем пути. в его глазах в адском танце связываются языки пламени – не то отблески камина, не то оскалы внутренних демонов, с аппетитом за жертвой наблюдающих. его эмоции как козыри в рукаве заядлого картёжника – выбираются заранее с кропотливой точностью, отрываются от реальности, дарят ложную власть над ситуацией и раскатывают катком так глупо оступившегося соперника.

- ты ищешь помощи и потому сидишь здесь в ожидании моего прощения?

скрывать эмоции реальные за словами фальшивыми – возможность непосильная для германа. дрожащий голос выдает обман так и не начавшийся. всё как всегда, он так и не смог с самим собой справиться. он чувствует, как одним лишь движением загоняет себя в угол и только теперь понимает всю безвыходность ситуации, предрешенной с самого начала. с появлением гостя за спиной, с самого первого дуновения холодного ветра, герман попадает в ловушку – самонадеянный охотник из жутких сказок сам оказывается единственной жертвой в этом доме.

лоуренс вновь смотрит на него с трибуны в предвкушении ответного шага – всё как тогда, будто и не поменялось ничего за те долгие месяцы разлуки.

- ты хочешь получить ответ, хоть и сам знаешь каким он будет. спрашиваешь из вежливости, чтобы лица не терять.

он отводит взгляд от протянутой руки на мгновение, чувствует металлический привкус во рту – снова прокусывает губу в попытке унять дрожь – кровь растекается медленно, будто пытается скрыться от чутких глаз.

делать шаг навстречу отвратительно сложно, сложнее даже, чем избавиться от отпечатанного в сознании желания причинить боль за то, что оставил вот так. деревянный брус скрипит под ногами и герман пытается пошутить про себя о схожем состоянии, но получается из рук вон плохо.

ему странным кажется ирония жизни, что ставит над ним нечеловеческие опыты – безропотно поднять руку с мечом и опустить ее на еще живое существо видится ему занятием обыденным, благочестивым скорее, но обратиться к разуму в вопросе, на полном серьезе, жизни и смерти – в случае с лоуренсом об альтернативах речи не заходит – представляется задачей в высшей степени непреодолимой.

еще шаг и от его личного пространства не останется и блеклого следа, он улыбается снисходительно, как родитель улыбается своему провинившемуся чаду, вздымает голову к бурым теням на потолке в поисках желанного озарения - ему непременно нужна помощь, и цепляться за нее он готов обеими руками, лишь бы не утонуть, освободиться из кошмара всепоглощающего одиночества.

- мне бы хотелось думать, что у меня правда есть выбор. иногда, во снах, я видел эту сцену, и тогда я мечтал, молил себя отказать, но был бессилен. я был глуп, когда надеялся, что в реальности у меня появится шанс изменить хоть что-то.

герман закрывает лицо ладонями - ненависть покидает его, как песок высыпается из разбитых часов. он вдыхает отрывисто, жадно, точно кислорода вокруг остается на считанные секунды. холодной рукой хватается за приподнятую черную перчатку и тянет лоуренса вверх.

- ты пришел сюда за согласием, так получи же.

сейчас его глаза наполнены решимостью как никогда ранее – он впивается ими в лоуренса и отпускает руку. когда месяцы никчемного существования стоят на краю пропасти он без сожаления толкает их в бездну – возможность пожертвовать всем для человека, за чьей спиной нет ровным счетом ничего, не стоит и гроша. капитуляцию подписывают из чистой формальности, условия обеим сторонам давно известны и спорить с ними, в известной мере, бесполезно - герман принимает свою судьбу с распростертыми объятиями.

лёгкий поклон завершает тираду заново родившегося человека.

+1

6

лоуренсу не впервые чувствовать себя злодеем в этой истории.

виллем когда-то сказал ему: люди манипулирующие по большей части просто боятся остаться одни. люди манипулирующие, он говорил тоном скучающим, по большей части просто не уверены в себе; люди манипулирующие, он говорил, внимания не стоят, — всё происходит по большей части от побуждений жалких, а не враждебных, на это даже не выйдет злиться, сколько ни старайся. лоуренс улыбался ему тогда на это, — он всегда улыбался — с безмятежным пониманием человека, в душе которого не осталось больше уважения к авторитету, — лоуренс кивал на это безразлично, его собственное согласие тогда тоже не вызывало у виллема ничего, кроме холодного раздражения, — конечно, да, разумеется. виллем, в целом, был прав. по большей части.

в его рассуждениях всегда оставалось до обидного мало места исключениям.
он также имел привычку путать факты с собственными воспоминаниями.

лоуренсу не впервые чувствовать себя злодеем в этой истории; он поднимается с колен неторопливо, первый порыв — стряхнуть пыль со штанов, он обрывает себя и вместо этого перехватывает руку германа, которую тот уже — торопливо — убирает. это привычно — быть человеком, ради которого идут на жертвы по доброте и из собственного великодушия, он всегда считал — смешно, наивно и словно из детства, посмотри, сколько я ради тебя делаю, он всегда отворачивался в сторону, посмотри, на что мне приходится идти, он отмахивался, как от назойливого, и отводил взгляд на вещи столь же незначительные, но другие, посмотри, как я жертвую ради тебя собой, он всегда улыбался — снисходительно и понимающе. чужие жертвы во имя него ему всегда были примерно одинаково безразличны.

его раздражают до ужаса эти одолжения из собственного великодушия.
(это неправда — он ничего не чувствует)
одолжения ему и нужны.
за ними он и пришёл.

сжимает чужую руку собственными пальцами — через кожу перчаток он ничего не чувствует, у него снова начинает болеть голова — назойливый шум где-то на периферии сознания — он не хочет быть здесь, ему, на самом деле, чужие страдания до обидного неинтересны — он чувствует себя человеком неблагодарным, но благодарность навязанная от того, что он сам делает, не слишком отличается, поэтому, он повторяет себе мысленно, всё честно и всё так, как должно. шёпоты в темноте, беседы за пыльными книгами, гаснущие одна за другой сечи, жаркие споры у кафедры — в стенах бюргенверта всегда было слишком холодно, представления о мире у германа всегда были какими-то наивными, всегда обращёнными на других людей.

ему безразлично, безразлично, безразлично.
немного кажется, будто он говорит с ребёнком — обозлёнными и обиженным, но соскучившимся, а потому идущим на уступки; ему хочется закатить глаза, развернуться и уйти — лоуренс не любит чужие драмы, его стихией всегда были моноспектакли с самим собой в главной и единственной роли, — вместо этого разжимает пальцы, выпуская холодную руку, и улыбается — краем губ, пустыми глазами. его собственное отражение в зеркале, замеченное краем, кажется ему усталым и лишним.

герману стоило влюбиться в кого-нибудь другого, он думает, — с постоянным чувством вины и неработающим сердцем. говорит:

— я понимаю, герман. это мало что изменит.

герман подаёт ему руку — лоуренса всегда мало интересовали эмоции первопричинные, это из разряда цели оправдывающей, сказанное словами более мягкими, он делает шаг вперёд, стёртые границы личного пространства — это правило первое, лоуренс помнит: пальцы германа, которые он сжимал в своих руках, чужое дыхание на своём лице, спёртый воздух запертых на два ключа помещений, безграничная скука в собственном взгляде.

— я также понимаю, что прошу слишком многого. после всего.

в глазах германа — усталость и обида. лоуренс старается быть понимающим. лоуренс старается понимающе звучать. он хочет сказать: сообщи мне, когда ты закончишь.

— но мне в самом деле нужна твоя помощь. я не могу быть один.

кто-то всегда уходит, кто-то всегда остаётся — в одиночестве — среди поля увядающих цветов. это сюжет старый и не слишком интересный — не слишком оригинальный, — но в людях откуда-то до сих пор живёт любовь к классике, расскажи мне что-нибудь томным шёпотом, лоуренсу скучно просто дышать, виллем говорит, говорит, говорит и ничего не делает, лоуренс мог бы спалить себя самого ради цели более высокой, если бы это значило её достигнуть, он поднимает глаза на германа, расцветают лилии над водной гладью где-то на озере возле бюргенверта.

кто-то должен будет умереть. в конце, — и в начале тоже.

— мы не можем просто существовать так дальше. ты же понимаешь.

отступает на шаг, два, разворачивается в сторону, прячет за спиной — под плащом — руки, обводит мастерскую взглядом, полным вежливого интереса. холодно. ему не слишком интересно наблюдать, как расцветает жалость к себе самому в глазах германа — сочувствие собственноручно написанной драме, сострадание к героям, срисованным с самого себя. о себе, о себе, о себе, он морщится — знает этот сюжет почти наизусть, в этой драме каждый раз меняются разве что детали.

он не слишком понимает, зачем это.
он не слишком понимает, ради кого.
(ответ будет: ради самого себя, — но это не отличается от его отсутствия)

продолжает говорить — тем же резким тоном, которым спорил на лекциях, когда внутри него не сгнил ещё интерес к тому, что пытался донести до них виллем:

— не когда мы можем что-то сделать.

бюргенверт раздражает его одним своим существованием — виллем, как заведённый, рассказывает ему о поисках истины, но что от неё толку, лоуренс ненавидит открытия бессмысленные на каком-то лично уровне — и что, и что, и что, — он первым перестаёт носить студенческую форму, он первый говорит о том, что кровь можно начать использовать — почему нет, он повторяет со злой усмешкой, если это работает, для чего ещё это нужно, ром смотрит на него со смесью злости, шока и отвращения, ром не понимает, потому что всё, что в её жизни есть — это слова разлагающегося в своём кресле старика, старое соперничество из разряда кого из нас любят больше всегда только так обернуться и может. одна фигура не должна занимать столько места в чужих мыслях, он думает, прежде чем вспоминает, где находится, о фантомах чужих рук на собственных плечах и взгляде, полном благоговения, — ему тяжело не засмеяться, но это будет совсем не к месту.

поворачивает голову, скашивает взгляд на германа за своей спиной. улыбается.

старая кровь, герман. ты же понимаешь.

лоуренс знает: люди хотят ему верить. это заложено — не то в них, не то в нём самом, — он понимает это рано: до того, как начинает спорить с виллемом — тоном вдохновлённым и призванным скрыть раздражение, — до того, как впервые делится своими идеями с людвигом, до того, как вся эта идея даже просто приходит ему в голову. лоуренс знает, что люди о нём думают; не надо быть человеком внимательным, чтобы заметить вещи настолько очевидные.

лоуренс знает: люди хотят ему верить.
он старается оправдывать их ожидания совершенно искренне.

— какой от неё прок, если она так и останется в исследовательских зала бюргенверта?

делает пару шагов к зеркалу, касается стекла пальцами, — оборачивается на германа, улыбается — по-шальному, — словно четыре года назад. прячет левую руку в карман брюк.

он старается оправдывать их ожидания.
ради этого, в сущности, он и живёт.

+1

7

когда он замечает выражение на лице, казалось бы, утерянное в пучинах давних лет, душа замирает в радостном ожидании. еще немного и они вместе отправятся в сад обсуждать темы последних лекций - фантазия пользуется изможденным рассудком, втыкает тонкие иглы под ногти и наблюдает за животной агонией жертвы. воспоминания теплые, моменты светлые терзают его день ото дня; манят своей неправдоподобной красочностью утром и разбиваются вдребезги с последними лучами солнца. мальчишеская, не по годам наивная, надежда томится в глубине. глупо, глупо, абсолютно глупо. надежды умирают в кричащей агонии, тебе повезет, если не погибнешь вместе с ними.

бойся древней крови. слова старика волнами раскатываются по пустой аудитории, эхом отражаются от стен и зависают в воздухе. лицо виллема искажается в гримасе отвращения - за долгие годы обучения герман выучил каждую морщину на лице преподавателя и в тот момент, прямо перед ним развернулась разрушительная сцена, ставшая началом конца для знаменитого университета.

лоуренс выбирает другой путь.

его жизнь рассыпается на миллионы бритвенно острых осколков. пошли поцелуй на прощание, пока ее след не исчез.

всё как тогда, лоуренс

он наблюдает за лоуренсом пристально, с жадностью ребёнка, в первый раз попавшего на представление уличного фокусника – любые, кажется, незначительные детали в его движениях будят в германе неподдельный интерес, жажду заполнить ими зияющую дыру в жалкой попытке унять боль. в лечении безнадёжно больных нет смысла с самого начала, им лишь дарят возможность собраться с силами перед последним путешествием. он смотрит на лоуренса взглядом просящим, есть ли хоть призрачный шанс вернуться назад и исправить всё; он смотрит на светлое воспоминание из прошлого, что вот-вот растворится в спёртом воздухе пыльной мастерской.

с закатом солнца воспалённое сознание рисует перед ним чудовищные образы, он чувствует, как мурашки окутывают его изнывающее тело. потусторонний ужас кроется в густых тенях, в рыжем зареве свечей ощущения мнимые возвращаются к нему всё чаще.

в ночи самые тёмные, свободные от охоты, он ищет избавления за кузнечным столом - ритмичный металлический звон действует на него отрезвляюще, треск лакированного дерева не даёт оступиться. он осматривает стену перед собой и видит леденящую душу коллекцию ночных кошмаров на любой вкус. у грешников не бывает отдыха, думает он, заталкивая в глотку пятую пилюлю за одну ночь – премерзкий вкус желчи во рту заставляет его сплёвывать куда-то в сторону, лишь бы не потерять контроль над телом. у каждого поступка есть цена, и за свои деяния герман платит сполна.

падать вниз завораживающе легко, всего-то и нужно сделать шаг к краю и вознести руки к небу – последствия столь доступных поступков несут только разочарование и боль – для главного героя, по большей части. виллем просит его научиться мыслить критически, посмотреть на мир через призму вещей реальных, но слова старого мастера не находят отражения в глазах студента – герман оттягивает ворот студенческой мантии, смотрит куда-то в сторону – только не на него – слова виллема всегда преисполнены смысла и этот факт раздражает, заставляет сжимать руки до судорог в порыве бессильной злобы. обратиться к голосу разума, перестать идти на поводу чувств низменных – простая истина, недостижимая для особ некоторых. герман не спорит – смысла не видит никакого, - ему противно открываться человеку твердолобому, забывшему о банальной эмпатии в бесконечной погоне за великой мудростью.

- лоуренс, ты знаешь обо мне… многое, не так ли?

ему теперь все равно – все секреты рано или поздно идут прахом, вопрос лишь в том, будешь ли ты готов не сгореть вместе с ними. лоуренс знает о нём слишком много – пропитанные иссохшей кровью тряпье на углу стола или окровавленный подол пальто, неприметно выглядывающий из-за буфета вряд ли играют ему на руку. герман скрывается лишь для вида, его на самом деле не тревожат любопытные глаза, ведь скрываются лишь в том случае, если секреты могут навредить. возможно, наверное, может быть
- ему, по большей части, плевать – первозданное безумие вырвется на улицы, и к кому ярнамиты обратятся, когда станет слишком поздно?

он прячет за ухо выбившийся локон, вздыхает глубоко – претенциозность совращает его даже в моменты самые неподходящие
мы можем сделать хоть что-то.

лоуренс замечает возможности там, где остальные проходят мимо.

- бюргенверт исчерпал себя, друг мой.

мишура слов лишних абсолютно, пыль в глаза на пути к – он искренне надеется – цели оправданной.

- мне следовало оставить старика давным – давно.

он хватается за чужое плечо особенно робко, одними пальцами сжимает шершавую ткань – человек перед ним настоящий, из плоти и крови. зловещие тени теряются во всполохах малых огней. на мгновение ему кажется, словно пол уходит из-под ног, от тонкого запаха ладана кружится голова. хрупкое ощущение реальности возвращается к нему постепенно, с каждой секундой наполняя сердце уверенностью.

зависимость от людей столь значительных больше походит на дерзкие попытки выслужиться – занять важное место в жизнях уникальных. доказательство для себя самого как последняя попытка скрыть на пыльном чердаке объекты постыдных увлечений. 

- расскажи мне, в какую авантюру ты бросаешь меня на этот раз. я выслушаю. с радостью.

он внемлет к тишине перед собой.

кровь древняя, великая влечет лоуренса путеводной звездой.

- осторожнее. кровь -  опасный союзник.

он думает – пепельная кровь разразилась в плешивых телах бедняков. отбросы в гнилых лохмотьях готовы выдавить друг другу глаза за звонкую монету и, в сущности, их жизнь не имеет значимости.

ошибается фатально.

он знает ее тайны, чувствует ее горечь на сухих губах.

гротескные декорации мёртвого дома замирают во времени, раскаленным клеймом выжигаются в памяти под истошные вздохи едва живого охотника. он вламывается в подобное здание впервые – широкий фасад украшен статуям женщин в горделивых позах, окна украшены разноцветной мозаикой. сказочный мотив предстал перед германом ветхой декорацией перед входом на кладбище -  смрад гниения здесь уже успел просочиться в каждую щелку этого дома. он думал -  проклятие зверя выбирает жертв слабых, чьи слёзные мольбы о помощи оставляют без ответа. он надеялся – пепельная кровь не доберется до верхнего ярнама. сквозь багровую пелену слипшихся в крови ресниц он замечает драгоценное ожерелье, что лежит на ошметках некогда белой рубашки -  в очередной раз чума кидает кость своей собаке и скалится в улыбке издевательской.

прижимается ближе, шепчет на самое ухо голосом терпким как сухое вино, вязким как смола. сердце вырывается наружу, еще чуть-чуть и грудная клетка разорвется на миллионы осколков, будет забавно погибнуть вот так, будет крайне прекрасно испустить дух с рукой на его плечах.

- это не продлится долго, лоуренс. теперь уже нет.

чужие волосы содрогаются от дыхания прерывистого, еле слышного в отзвуках увядающего пламени. предупреждать лоуренса бесполезно изначально, и он не надеется на чудо. устремленный всегда на возвышенное, человек другого разряда, подпустивший его к себе из философского интереса ощущает на себе тепло некогда забытого человека. герман до одури боится испортить все прямо сейчас, первый порыв – отстраниться, ударить себя по холодным щекам и выбежать в объятия осеннего ветра – желание восхитительное, но, к сожалению, неисполнимое. забыть, оторваться, убежать – всё бесполезно.

держаться на месте всё еще сложно, но выхода другого попросту нет.

покойся с миром, добрый охотник.

Отредактировано Gehrman (2018-12-09 16:25:17)

+2


Вы здесь » crossreality » Мы творим историю » animal i have become