Да, Виктор успел. Пациент перестает рваться и бессознательно обмякает в кресле в обрывках ремней, которые он порвал как шнурки. Похоже, придется снова использовать цепи, думает доктор, успокаивая колотящееся на адреналине сердце. Он переводит дыхание и оборачивается, чтобы посмотреть, во что с таким лязгом врезался Дориан. К счастью, тот врезался в стену и только чуть-чуть задел верстак, иначе дыр в нем и в полу было бы гораздо больше, а кое-что из химикатов пришлось бы покупать заново, снова разделять и снова синтезировать. Игорь, чья ручища продолжает на всякий случай передавливать шею Флаэрти, при виде поднявшегося Грея издает тревожный звук: по его житейскому опыту, джентльмены, которым так подпортили смазливую мордашку, склонны к истерикам не меньше не-джентльменов под экспериментальными препаратами. ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
Герои недели # 59 // лучший эпизод

Информация о пользователе

Мы тебя заждались, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.

Ты знаешь, что на небе есть такие звезды, свет от которых идет к нам два с половиной миллиона лет, когда он начал свой путь, тут шастали динозавры. Вселенная настолько велика, что всё, что может произойти, происходит постоянно.

crossreality

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » crossreality » Мы творим историю » All the devils are here


All the devils are here

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

https://i.imgur.com/irP1MAi.jpg


All the devils are here
Дориан Грей, Виктор Франкенштейн
Лондон, несколько дней после побегов от собак

«And this is gonna hurt»


◈◈◈ Сюжет: ◈◈◈
Глава, в которой Дориан Грей снова собирает бомжей по округе, а доктор Франкенштейн снова пилит.

+1

2

Мокрые волосы раздражают сильнее, чем мокрая одежда. С ней смириться гораздо проще, легче, как и чуть-чуть забыть.
Людям вредно ходить в мокром. В лучшем случае, на следующий день они получают насморк, читают, пьют горячий чай с малиной, дрожат под тремя пледами.
В худшем - через пару месяцев умрут в Бедламе от пневмонии. Или в собственной постели. Невелика разница, где смерть дышит в затылок, хватает за плечи и утягивает за собой.
Дориану Грею это совсем не грозит. Даже если его обольют химикатами, все восстановится. Кроме дорогого модного плаща.
Но нет ничего тут пугающего, сверхъестественного, все прозаично. С неба льется все-таки именно вода. Холодная, противная, неприятная. Но не более того.
Дожди в Лондоне уже всю неделю. Иногда Дориан задается вопросом, как в водостоки вмещается столько влаги и будет ли наводнение.

В дожде есть что-то завораживающее. Дориан иногда любит смотреть на него, когда находится в своей портретной галерее.
Когда эти взгляды почти мертвых обитателей замкнутого пространства начинают давить Грею на нервы, он отворачивается к окну.
И смотрит на дождь. Ни о чем не думая, ничего не делая. Словно пытается услышать дыхание той самой отпущенной ему вечности.
Но сегодня в его жизни все не настолько возвышенно.

Мокрая одежда прилипает к телу, даже пальто — хорошее качество, работа лучшего портного в Лондоне — уже не слишком спасает от этого погодного дерьма (как удивительно меняется восприятие, стоит только оказаться на улице!). Но это все мелочи в сравнении с прической.
Дориан терпеть не может мокрые волосы. С них вода стекает на ворот пальто, будто бы ему и так мало. Вода почти затекает в глаза, Грей моргает недовольно и маленькие капли остаются на ресницах. Неприятно, неудобно.
В этом районе Лондона очень сложно поймать кэб.

Если бы Дориан был действительно таким юным, как казался бы внешне. Если бы ему уже не довелось пережить слишком много с тех пор, как он перестал стареть, а его грехи отпечатывались на портрете кисти Бэзила Холлуорда.
Если бы все не было так, нахождение в таком районе испортило бы его репутацию. Но про Дориана и так ходит множество слухов. Он давно научился не обращать на них внимания. Подумаешь, важность.

Тем не менее, компания рядом с ним была совсем неподходящая. Немолодой, но и не старый мужчина в изношенном, не слишком чистом пальто.
Дождь успел смыть с него большую часть жуткого запаха, что свойственен бездомным, но часть его все еще бьет в нос и усилием воли Дориан заставляет себя не морщится.
Они стоят вдоль мостовой. Дориан чуть впереди. Щурится, вглядываясь в пелену дождя, надеясь увидеть карету и лошадей. Пару раз ему померещился стук копыт, но — нет, это все еще вполне логичное следствие соприкосновения воды с твердой землей.
Все дело в нетерпение. Грея изрядно уже достал и его сосед, и эта улица, и эта погода. Хочется оказаться в тепле и под крышей и сдать свою “добычу” тому, кто точно будет знать, что с ним делать.

Уговаривать мужчину пришлось недолго. Такие люди, как он — потеряли все. Они согласны на малые блага, даже с подвохом. Не чуят его, не ищут, просто соглашаются.
Дориан пообещал ему небольшую плату после эксперимента (поправка: если выживет), еду и место теплее, чем лондонская подворотня.
И все. Этого оказалось достаточно. Казалось бы, эти люди давно видят весь уличный ужас, пережили то, что находится сверх понимания обычного здравомыслящего человека (после своего портрета Дориан знает — возможно все), а ведутся на такие простые обещания.
Каждый в глубине души надеется на чудо, но чудес-то не бывает. Никаких.
С иллюзиями Грей давно уже расстался.
Мужчина молчит, не задает вопросов. Грей держит самообладание (бездомный или светская шишка — стоит поддерживать свою репутацию любой ценой.).
Молчание и ожидание затягиваются.
Но наконец-то Дориан слышит тот самый звук копыт на мостовой и скрип колес. Видит долгожданный темный и широкий силуэт.
Руку он поднимает моментально, будто бы по команде. Экипаж тормозит перед ними.
— В Бедлам, пожалуйста, — Дориан невозмутим и улыбается достаточно вежливо, машинально пальцами отводя челку с глаз. Кэбмен смотрит на него, потом переводит взгляд на его спутника. Хмурится. — По тройному тарифу.
Эта фраза для кэбмена звучит как заклинание. Он кивает. Дориан открывает дверь, сначала впуская мужчину, а уже потом устраивается сам.
Запах в более тесном пространстве ощущается сильнее, зато тут сухо. В поездке уж потерпит. Чего не сделаешь ради науки, верно? Точнее, интереса.

В Бедламе легче. Дориан переступает порог, идет по темному коридору. Мужчина не отстает, и все еще молчит. Дориан только слышит его вздох облегчения.
Тепло, сухо. Точно лучше, чем на улице. Сам Грей сейчас предпочел бы вернуться домой, снять с себя мокрую одежду, принять ванну.
Капли воды с его волос и одежды оставляют на полу мокрые следы, но он не обращает на это внимания.
Только у нужной двери притормаживает, коротко и ненавязчиво стучит два раза подряд. И потом открывает дверь, заходя внутрь.
— Ждите здесь, — указывает бездомному на скамейку у выхода, а сам проходит дальше, в помещении. Доктор Франкенштейн, разумеется, занят. Или имитирует бурную деятельность, кто его разберет.
— Добрый вечер, Виктор. Как и обещал, я нашел для вас источник экспериментов, — Грей указывает на мужчину у выхода. Его видно отсюда, но тот их не услышит. Особенно по причине того, что Дориан не любит разговаривать громко.
Снимает пальто, вешает его на крючок. Под ним одежда не такая мокрая, а вот ботинкам повезло не очень. Ничего, пока потерпит. Волосы, впрочем, все еще мешают.
— Надеюсь, у вас найдется полотенце. Льет как из ведра.
Грей не уверен, что его идея понравится Франкенштейну. И заранее заготовил убедительные аргументы.

+1

3

 - Полотенце? - переспрашивает Виктор, уставившись на Дориана так, словно с трудом вспоминает не только концепт запрошенного предмета, но и его самого.

Его мысли сосредоточены очень далеко от реальности, в которой за узкими окнами под потолком подвального помещения идет промозглый зимний дождь, а ветер с Темзы пробирает до костей. По факту, они разбросаны по клочкам бумаги, которые покрывают три четверти пола и дальнюю стену до уровня глаз, как ковер из осенних листьев. Этот ковер абсолютно хаотичен на первый взгляд, и строго упорядочен - на взгляд доктора Франкенштейна: сектор, ближайший к многоярусному химическому верстаку со сложной системой реторт - это сектор формул, переписанных из дневника Джекилла. Лежащий вплотную к нему - собственные записи Виктора того периода, когда они работали над усовершенствованием сыворотки вместе. А остальное - попытки восстановить всё целиком, вычленить ошибку и создать антидот. Количество знаков вопросов на уровне глаз кажется компульсией сумасшедшего, не здесь будь сказано.

Кроме того, в помещении стоит сильнейший запах формалина, с трудом заглушающий душок разложения. Источник запаха отгорожен от остального пространства медицинской ширмой, освещенной изнутри поставленной на стул масляной лампой; она создает круг желтого света, в котором, как в китайском театре теней, на ширме вырисовываются черные очертания тела на столе. Хотя гуляющий по коридору сквозняк временами шевелит складки ткани и создает иллюзию движения, абсолютно ясно, что что бы там ни лежало, оно не дышит.

Виктор, пару дней назад даже заново ознакомившийся с бритвой (и потому выглядящий уже лучше приведенного Греем гостя), в рабочей серой рубашке с закатанными до локтя рукавами и прорезиненном фартуке, еще несколько секунд вникает в вопрос. Потом обегает взглядом верстак и металлическую передвижную стойку с инструментами, и кидает Дориану широкий толстый рулон марли.

- Самое близкое к полотенцу, что есть, - объясняет он, и нетерпеливо хмурится. - Случайный? Это не тот подарок на Рождество, который мне хотелось бы получить. Неужели невозможно найти ни одного из "старых" живьем? Вот, идите сюда, полюбуйтесь.

Пребывая в лихорадочном ожесточении, не видящем преград, он практически тащит Грея за ширму, где демонстрирует ему вскрытый от яремной впадины до паха труп трех-четырехдневной давности.

- Вот, познакомьтесь, это мистер Бальфор, наш первый "ангел", - с мрачной циничной усмешкой представляет доктор Франкенштейн. - Я вчера обошел все знакомые морги и имел удовольствие встретить его в одном. Возможно, я не упоминал, но уникальность сыворотки состояла в том числе в том, что она излечивала симптомы болезней, вызванных неправильным образом жизни. Когда мистеру Бальфору ввели препарат, у него прошли желтуха и цинга, а также восстановились сосуды, расширенные под влиянием алкоголизма. Как вы можете видеть, сейчас его желтуха на месте, а печень - я уже ее взвесил - достойна алкоголика с двадцатилетним стажем. Регресс налицо, но не только. Есть и другие изменения: у его мышц гораздо больший объем и эластичность, нежели при последнем осмотре. Невзирая на все болезни, он был силен как бык, и умер вовсе не от цинги, а, я бы сказал, от семи проникающих ножевых ранений. Резюмируя, сыворотка вернула ему всё самое худшее, и еще добавила возможностей для проявления дурных склонностей. Думаю, я более или менее восстановил состав, но, чтобы начать испытывать антидот, мне сначала придется превратить пациента вот в это.

По уровню риска это нечто вроде сотворения Калибана.

Конечно, есть один "ангел", которого они гарантированно могут найти. Но, честно говоря, Виктор не готов представать перед лордом Хайдом без выполненной домашней работы.

+1

4

Так-то лучше. Теперь доктор Франкенштейн гораздо больше похож на нормального человека. Теперь у него нет в глазах тоски и желания застрелиться. Или морфием себя уморить до икоты, не суть важно.
С ним теперь можно и нужно нормально работать. Дориан не перестаёт удивляться тому, что любимое дело делает с любым более-менее разумным существом.

Не так уж много времени прошло с тех пор, как они сбежали вынуждено с того вечера, прихватив с собой чужой дневник.
Той ночью что-то точно произошло. Дориан точно не мог назвать момент, когда именно.
Возможно, с самого начала. Когда Виктора вышвырнули вон, прямо под ноги Грею, выходящему из кэба.
Или в том самом коридоре, где они спорили. Вероятнее всего, конечно, момент за шторой и решение сбежать.
А то и вовсе разговор в гостиной Дориана.
Это уже вовсе неважно, когда именно. Это случилось. Дориан Грей и Виктор Франкенштейн стали соучастниками.
Так получилось. Даже сложно сказать, что кто-то из них это выбрал. Дориан прекрасно понимает - всем распорядилась судьба. Вероятно, этой коварной леди тоже стало слишком скучно и она решила развлечься по-своему.
Столкнув друг с другом людей, которые меньше всего похожи на тех, кто проводил бы время в обществе друг друга.
А ведь проводят. Много, добровольно. Даже разговаривая. Преимущественно о деле. Иногда тема беседы плавно перетекает в личное. Совсем чуть-чуть, краем сознания они смотрят в душу друг другу, но потом отходят на приличный шаг, будто бы не решаясь что-то менять.
Или не желая. Или все вместе.

Если бы кто-то сказал, что Дориану легко, он бы ошибся. Это совсем не так. Грей предполагает как не нравится Виктору находиться в его обществе. Формально, он живет в его особняке, но почти все время пропадает здесь. Приходит ночевать, попить кофе, пообедать, перекинуться парой слов, да и то — не всегда.
Но с тех пор, как Виктор поселился в его доме, он перестал казаться Дориану тягуче-пустым и невыносимым в своей тишине. Даже когда доктор там не ночевал. Атмосфера неуловимо изменилась.
Дориан мог бы сказать ему за это спасибо. Вслух, просто одним словом. Но не был уверен, что Франкенштейну это нужно. И что оценит.
Грей не раскрывает ему душу, это тоже незачем. Они ведь не друзья, а соучастники. Ни больше, ни меньше. Они находят способы помочь друг другу, объединившись с похожей целью, но на этом и все.
Но что-то изменилось в жизни, Дориан это чувствует. Пусть и не может понять. Или просто не хочет, в глубине души боясь спугнуть эти перемены в своей жизни.
Дориан старается не думать об этом. Просто заниматься делом. Вот и все.

— Да. Полотенце. Что бы вы обо мне не думали, но с помощью какого-нибудь чуда я не умею сушить волосы и одежду, - Дориан усмехается, когда снимает с себя пальто. Брызги летят на пол, едва заметные. Пальто отправляется на вешалку, Дориан чуть дергает плечами, оставшись в темно-синей шелковой рубашке. На удивление, почти сухой. Надо же. Здесь прохладно. Но Дориану не грозит простуда, все еще. Если и хочется какого-нибудь горячего напитка, то скорее — по телесной привычке. Потому что его организм всякая зараза обходит стороной. Это давно не вызывает у него гордости и ликования, ему просто очень удобно.

Нет здесь никаких напитков. Дориан был вообще готов поклясться: Виктор так увлекся своей работой, что наверняка забыл поесть. Грей пожимает плечами, едва такая мысль мелькнула в голове. Настаивать и напоминать он ему не станет — не мамочка все-таки. Они ведь даже не друзья.
Зато делает успехи. С того самого вечера, когда по инициативе Дориана Виктор Франкенштейн переступил его порог, прогресс налицо. Выглядит он лучше, аккуратнее. В глазах нет затравленной обреченности, приправленный дымкой морфия, напротив, они горят, когда Виктор занят делом. Работа превращает его совершенно в другого человека и Грей доволен такой метаморфозой.
Эта работа. Необычные эксперименты. Также у него горели глаза, когда он возвращал к жизни Брону, да? Ошибиться невозможно, это понятно с первого взгляда.
Дориан уверен, что таким его видели только двое. Генри Джекилл и он сам. Стоит пожалеть сэра Малкольма и его приближенных, что они упустили эту черту в своем друге.
Правда, увлеченным людям свойственна рассеянность. Это Дориан понимает, когда получает в руки рулон марли вместо полотенца.
— Боюсь спросить, обо что вы вытираете руки после работы. Об одежду покойников?
Нет, конечно же. В перчатках работает. Но условия тут, конечно, не самые лучшие. Видимо, ему так комфортно. Как и Грею в своей картинной галерее. Другие пугаются, когда на них смотрят столько мертвых глаз.

Он мог бы ему сказать, что элементарные предметы гигиены стоит держать под рукой. Везде и всегда. Мог бы сказать, что подошла бы тряпка, но никак не марля. Это даже смешно.
Но Дориан не любит отвлекаться от главной темы вечера. Потому что ему нужно привлечь его внимание.
Ладно. Сойдет.
Марля пропитывается дождевой водой моментально, но уже поздновато. Грей и думать не хочет, какими станут его волосы до того момента, когда он доберется до собственной ванной. Расческу у Виктора, конечно же, тоже искать бесполезно.
Может быть, будет не все так плохо. Совсем не волосы занимают Дориана Грея.
Реакция, кстати, достаточно ожидаемая.
— Я об этом, конечно же, догадывался, — Дориан усмехается, но пока держит при себе аргументы. Стоит сначала выслушать доктора.
И он слушает. Внимательно осматривает труп. Ни один мускул не дрогнул на лице Дориана при виде столь неаппетитного зрелища.
— Впечатляет. Но на трупах вы далеко не уедете. Или вы не любите рисковать? — немного лукавая полуулыбка, когда он наклоняется ближе. Разумеется, чтобы их гость, ожидающий на стуле у двери не услышал. Все, что может видеть бездомный — два силуэта за полупрозрачной ширмой возле длинного стола, где лежит тело. Оставалось надеяться, что ему вполне очевидно, что тут договариваются серьезные люди. — Посмотрите на него, Виктор. Он из тех, у кого нет ничего. Только способность функционировать, потребность в еде, какие-то остатки здоровье и полное отсутствие цели в жизни. Завтра не может быть и этого. Много людей живут на улицах. Всеми забытые, никому не нужные. Им уже почти нечего терять, даже жизнью своей не очень дорожат. Они готовы на все ради еды и какого-нибудь крова, даже глотку перегрызут, если нужно. Но этому джентльмену… — тихо фыркает. Самому смешно. — ... Не нужно идти на такие крайние меры. Он согласился быть медицинским донором. Для чего конкретно знать совсем не обязательно. Ему все равно. Он уверен, что хуже не будет. Ну же, Виктор! Вы всерьез полагали, что здесь уместны высокие моральные принципы?
Первая попытка. Дориан готов найти любой контраргумент, что бы именно Франкенштейн ему не ответил. Стоит поблагодарить за это жизненный опыт, но…
За все его годы жизни Виктор оказался единственным, на кого совершенно не действует обаяние Грея. Может быть, именно поэтому Дориану и нравится иметь с ним дело. Так почему-то проще и совсем не набило оскомину.

+1

5

 - Поберегите свои мефистофелевские проповеди, - досадливо дергает головой Виктор, вот теперь точно вспомнив, кто зашел к нему в гости за полотенцем. Вот и льет же горький мед, как бы уши не заложило. - Того и гляди перейдете к парадигме, согласно которой ничему нельзя говорить "нет", а лучший способ справиться с искушением - уступить ему. Разумеется, не нам с вами рассуждать о морали, но уж извините меня, если я думаю о сокращении возможного практического ущерба.

Ему нет особого дела до жизни и смерти бродяги, сидящего в каменном мешке коридора. Во всей ничтожности и бесцельности эта жизнь коснется его тогда, когда он сделает ее своей ответственностью, но Дориана это уж точно не заботит: он хочет играть и подталкивает компаньона в нужную сторону с нетерпением мальчишки.

Раньше гордость продиктовала бы Виктору скорее удавиться, чем жить у кого-то на довольстве, но сейчас ей это глубоко и всепоглощающе безразлично. Ему нужно работать, и Дориану тоже нужно, чтобы он работал, так что это вполне идет за бартерный контракт. После знаменательной кражи у лорда Хайда он три дня промыкался в лихорадке ломки, неспособный ничего делать и мечущийся из угла в угол немногим лучше, чем металась в одержимости Ванесса. Дориан участливо посоветовал не подвергать себя в таком состоянии испытанию улицей и собственным жилищем, где, возможно, еще остались заначки, и спорить с этим было трудно. Боль приходила волнами и захлестывала с головой, но здесь, в чужом особняке, полном скелетов в шкафах, она больше не была тем, что разверзало ад мыслей и вины в его голове. Это была простая физическая боль, которую нужно было перетерпеть, чтобы стать в состоянии заменить зависимость работой. С этим проблем у него никогда не возникало.

Почему он остался после? Сказать честно, он просто не хочет возвращаться домой. И даже не потому, что тот теперь служит проходным двором для всех подряд персонажей с листков Бульварных Ужасов, но и потому, что это место конченой и закончившейся жизни. Тогда как анфилада роскошных комнат и мрачный портретный зал создают впечатление какого-то странно оживленного посмертия. Религиозные люди назвали бы это Чистилищем, хотя доктор, конечно, верит в совсем другой концепт о месте между жизнью и смертью.

Они с Греем встречаются в гостиной или столовой, как постояльцы монструозного отеля, вышедшие побеседовать в лобби. С Дорианом, разумеется, ни в чем нельзя быть уверенным, но Виктору кажется, что тот тоже использует его компанию, чтобы тянуть себя из застоявшегося болота. Теперь они нуждаются друг в друге. Это очень, очень иронично.

Он посмотрел его кровь и обнаружил в ней странные "спящие" свойства. В попавшем под микроскоп состоянии эти свойства были неактивны, и Виктор решил отложить эти изыскания. Протрезвев от самоубийственного наплевательства на всё и вся, он постановил для себя, что безопаснее  не пытаться узнать о Грее то, что тот знает о себе сам. Гораздо лучше было бы узнать то, чего тот о себе не знает, но в данный момент это не первостепенная задача. Он сосредоточен на сыворотке Джекилла-Хайда, а с Дорианом... ну что ж, с Дорианом они сейчас соседи. И не стоит нарушать это хрупкое равновесие.

- Ну что ж, раз уж сегодня у меня нет других вариантов, - раздраженно бормочет Франкенштейн (сейчас особенно ясно видно, в какого черствого сухаря его превращает работа), - давайте пробовать. Время идет.

Стянув одну пару перчаток и тут же надев другую, он выходит из-за ширмы и выглядывает в коридор.

- Как ваше имя? - спрашивает он бродягу.

- Том, сэр. Томас Флаэрти. Так заплатят мне тут или нет? И если руки мне собираетесь отрезать, так на это я не согласен.

- Не говорите чепухи, это не скотобойня. Идите и сядьте вот в это кресло. Игорь! - зовет Виктор в гулко отдавшийся эхом коридор. - Подойдите сюда, вы мне понадобитесь!

Игорь - огромный санитарный брат славянских кровей, которые ясно просматриваются на хмуром лице и в захвате медвежьих ручищ. Он практически не говорит, изъясняясь междометиями и мычанием, и не обременен большим умом, зато очень исполнителен, поэтому Виктор и взял его в помощники. Возможно, его следовало нанять гораздо раньше, и несколькими трупами в его истории было бы меньше, но, как говорится у джентльменов вроде Тома, кулаками после драки не машут.

Движением руки доктор предлагает Грею располагаться, только не путаться под ногами, и вдвоем с санитаром пристегивает пациента к креслу.

- Это лекарство и антидот, - не вдаваясь ни в какие подробности, говорит он бездомному. - Я введу их трансорбитально. Это значит - через зрачок. Не дергайтесь и не пытайтесь закрыть глаза. Дориан, рубильник слева от вас, когда я введу иглу, опустите его, это подаст электричество.

Разумеется, человек, в глаз которому хотят вставить иглу, физически не способен не дергаться, но фиксирующий голову ремень помогает делу. Сыворотка впрыскивается вместе с электрическим импульсом, мгновенно проведшим по всей нервной системе: тело в грязной одежде пятнадцать секунд содрогается в конвульсиях, потом обмякает - картина прежняя. Когда Флаэрти поднимает лицо, оно выглядит очищенным и прояснившимся, как у всех прочих подопытных. Взгляд ясный, без желтизны и мути, смотрит сфокусированно и цепко.

А вот когда он раскрывает рот, ничего прежнего не остается. Хорошо поставленным голосом и очень хорошим языком, - так мог бы говорить Дориан или сэр Малкольм, - Флаэрти объясняет собравшимся, что они сучьи обмудки и несведующее в науке быдло, самодовольные, отвратительно некомпетентные дилетанты, достойные только того, чтобы быть выпотрошенными и съеденными. Затем из совершенно спокойного состояния в карьер он начинает рваться из ремней с такой силой, что укрепленное сталью кресло под ним угрожающе скрипит. Игорь кидается его утихомиривать и едва не лишается уха, у которого тот щелкает челюстями, порвав головной фиксатор; Виктор хватает шприц с заранее заготовленным седативным, но подопытный буйствует так, что сосредоточиться очень сложно. Чужой черный, звериный гнев кажется физически осязаемым.

- Подержите с другой стороны! - кричит Виктор Дориану. - Мне нужно попасть в вену!

Работать с живыми так утомительно.

0

6

Упрямство доктора его забавляет. Дориан только усмехается на его очередной недовольный выбрык.
— Рад, что у вас находится время читать немецкую литературу, доктор Франкенштейн.
Будто бы заметил между делом, будто бы и вовсе подколол. Конечно, те, кто читают Гете, без ошибок скажут, кто такой Мефистофель и что он сделал.
Нет, Дориан себе не ставит цели развратить Виктора на кривую дорожку. Ему нужно совсем не это. Да и демон-искуситель из него, наверное, не слишком хороший.
Хотя, он не прочь попробовать. Но не сейчас. Грей не ставит перед собой далеко идущих планов, несколько целей и прочего.
Пока что цель у него одна - лорд Хайд. Или доктор Джекилл. А еще сделать так, чтобы врач, который еще не так давно сидел на опиуме, наконец-то превратился обратно в человека.

Потому что Франкенштейн талантлив. Это было первое, что он подумал, едва узнал, как Брона жива. Как увидел ее в своей зале на том самом злосчастном балу, который снова все перевернул.
Кажется не только для него, но и для всех остальных, кто там был.
Брона, представившись Лили Франкенштейн, словно бы снова светилась жизнью.
Ту девушку, что пришла к нему на фотосессию, Дориан помнит совсем другой.
Она умирала, но изо всех сил цеплялась за жизнь, искорки которой еще мелькали в ее глазах. Или же это было отражение вспышки фотоаппарата?
Нет. Она жила, когда жить ей оставалось немного. Она вполне себе была живой, когда он держал ее в своих объятиях, а она кашляла кровью.
На балу все иначе. В Лили кипела жизнь, которой не было. Бледные щеки, цвет которых даже румяна толком не скрыли. Холодный блеск в глазах, который доктор, вероятно, совсем не замечал.
Она улыбалась искренее, она чувствовала себя уверенно в платье с корсетом и скользила грациозно по залу.
Но только посвященные могут увидеть правду. Лили была мертва и остается такой до сих пор, где бы сейчас не находилась.

Удивительно, но с Виктором они не говорили о ней толком. С тех самых пор, когда Франкенштейн отошел от последствий наркотиков. Словно избегают эту тему, не хотят теребить старые раны.
Если бы Виктору вдруг пришло бы в голову расспросить Грея о “своей кузине”, он ведь мог бы увидеть его другим.
Возможно, именно тут бы Дориан не стал что-либо утаивать. Возможно, даже был бы честен.
Лили вызвала отклик в его душе, которая уже давно почти ничего не испытывает, кроме скуки.
Лили же и подарила ему эту отвратительную пустоту внутри, когда закрыла за собой дверь, уходя.
Может быть, они больше никогда и не увидятся. Порой эта мысль мелькала.

Но сейчас пустоты нет. Франкенштейн и их общее дело не позволяют думать о Лили. Его дом больше не такой пустой.
Теперь Дориан живет не один и пока не знает, надолго ли это. Они почти как соседи, что встречаются внизу, в зале.
Пьют кофе по утрам и расходятся по своим делам. Виктор проводит много времени в клинике. Его явно захватило это все.
— Заметьте. Пусть это и моя идея, но увлечены ею именно вы. Ведь не собираетесь же ломаться и гордо напускать на себя вид, что вам не интересно, так?
Дориан улыбается. Вопрос времени, сколько еще нужно, чтобы Франкенштейн согласился с его предложением.
Других вариантов ведь точно нет. Вряд ли Виктор планирует убить лорда Хайда, чтобы воскресить и проверить формулу.

И он решается. Дориан не вмешивается в процесс, отойдя в сторону и наблюдая. Он слышит разговор доктора с приведенным им мужчиной, которого зовут Том.
Интересно. В этом бродяге все отчаяние, все “нечего терять”, пока ему нужны деньги.
Вот и первый же вопрос про них.
— По окончании эксперимента вы получите свои деньги, мистер Флаэрти, даже не сомневайтесь.
Голос Грея звучит достаточно уверенно. Потому что он может себе это позволить. Он сомневается, что Том переживет эту первую пробу. Пусть Виктор талантлив и хороший врач, но формула пока не совершенна.
Но если ему повезет…
Ну, как минимум на неделю ночлежки и еду ему точно хватит. А там, глядишь, и работу найдет. Хорошо звучит, верно?..

Дориан не вмешивается. Он смотрит на работу доктора и его помощника-санитара. Его Грей, кажется, видит то ли во второй, то ли в третий раз.
Он почти не говорит, но все понимает. Силен, исполнителен. Когда Дориан увидел его впервые, его так и подмывало поинтересоваться — действительно ли доктор его нашел или сделал, как обычно?
Но это было бы уже слишком.
Результат оказывается ожидаемым, но Дориан все равно вздрагивает, наблюдая агрессию подопытного.
На просьбу Виктора откликается незамедлительно, держа его с другой стороны. Тот пытается его успокоить седативным, что и ожидаемо. Если будет совсем все плохо, придется умертвить.
В этом все дело. Ему точно хуже не станет. Ему уже и так все равно. Таких людей не жаль. Никому. Только глупцам, которые склонны сочувствовать всем подряд. Дерьмовое качество, если честно.

Силы у него все больше. Дориану в какой-то момент не удается его удержать. Том машет рукой, сильно, швыряя Грея прямо в стену, в сторону передвижного столика, на котором стоят какие-то препараты.
Грей охнул, когда врезался в него. Пусть он неуязвим почти, но не до такой степени, чтобы не чувствовать боль. Один пузырек опрокидывается и что-то мерзкое, больно щиплет, льется по его щеке.
Дориан поднимается на ноги, отряхиваясь. Видит зеркало и морщится снова. Какая-то кислота повредила лицо, по нему идут красные волдыри.
— Неприятно, - теперь он по дороге домой рискует привлечь ненужные взгляды. Исчезнет это, скорее всего, к середине ночи. Но все же. — Вы успели вколоть, Виктор?
Дориан оборачивается к доктору, чтобы оценить ситуацию и ущерб. Спину тоже саднит, кажется, несколько царапин. Возможно, глубоких. Тоже плевать.
А рубашку жаль.

+1

7

Да, Виктор успел. Пациент перестает рваться и бессознательно обмякает в кресле в обрывках ремней, которые он порвал как шнурки. Похоже, придется снова использовать цепи, думает доктор, успокаивая колотящееся на адреналине сердце. Он переводит дыхание и оборачивается, чтобы посмотреть, во что с таким лязгом врезался Дориан.

К счастью, тот врезался в стену и только чуть-чуть задел верстак, иначе дыр в нем и в полу было бы гораздо больше, а кое-что из химикатов пришлось бы покупать заново, снова разделять и снова синтезировать. Игорь, чья ручища продолжает на всякий случай передавливать шею Флаэрти, при виде поднявшегося Грея издает тревожный звук: по его житейскому опыту, джентльмены, которым так подпортили смазливую мордашку, склонны к истерикам не меньше не-джентльменов под экспериментальными препаратами. Виктор относится к этому гораздо спокойнее, потому что знает, что участь Призрака Оперы этой мордашке не грозит.

Однако ожоги на его щеке не спешат исчезать по омерзительно-неестественному волшебству, и остается следовать своей клятве Гиппократа: Франкенштейн быстро разводит в мензурке раствор соды, выскребает из поддона чугунной печи щепотку золы и высыпает ее туда же, а затем пропитывает получившейся смесью кусок чистой марли.

- Приложите и держите, а то проест насквозь, - приказывает он. - Сейчас проверю, нет ли сломанных костей.

Во второй раз сняв перчатки, он быстро прощупывает ребра Дориана с пострадавшей стороны одежды и не обнаруживает трещин. Как говорится, хорошо родиться в рубашке (и быть не вполне человеком). Обойдется гематомой, до свадьбы, - или до обеда, - заживет, о чем он ему и сообщает.

- Ну что ж, запишем этот опыт в бесславный дневник химика-профана, - желчно хмурится он следом. - У нас есть ярко выраженный отрицательный результат, подопытный, которого можно попытаться не убить в процессе новых испытаний, и хороший стимул, чтобы начать всё начисто. Поместите его в камеру, Игорь, укрепите засовы и проверяйте изменения каждые полчаса. Мистера Бальфора - в ледник и оставить в текущем виде, он может еще мне понадобиться. Я вернусь завтра или к ночи; сейчас мне стоит отвезти мистера Грея домой, пока он окончательно не разочаровался в науке.

Вообще говоря, репутация Дориана Грея в Лондоне настолько скандальна (это скандальность того плана, о которой не пишут в газетах, но перешептываются в темных углах богатых гостиных), что слух о том, что в его доме живет посторонний мужчина, может быть воспринята крайне превратно, но Виктор по недостатку испорченности и занятости совсем другими мыслями об этом даже не задумывается. Ему, конечно, было бы интересно понаблюдать, как протекает его регенерация вдали от дома (если задуматься, он видел ее только в стенах особняка, и вроде бы нет оснований думать, что она как-то привязана к месту, но тем не менее), но он слишком опустошен разгромной демонстрацией сыворотки для побочных наблюдений.

Настроение у него падает ниже кафельной плиты пола: он ненавидит ошибаться. Казалось бы, столько жизненных поражений должны были создать эффект привыкания, но нет, комплекс бога все еще с ним. Неудачи в методе проб - обычное дело, но это-то его и раздражает: он двигается впотьмах чужой специализации как слепой, пытающийся восстановить и приукрасить пейзаж, который ему описали словами. К тому же, он вспоминает, что не ел со вчерашнего дня, и возвращение физических потребностей - явный знак того, что мозгу нужен перерыв, прежде чем вернуться к делу.

- Марлю держите всю дорогу, - предупреждает Виктор, помогая Дориану вдеть руку в рукав пальто. - Обезболивающего я на всякий случай здесь не храню, поэтому самый верный медицински одобренный способ - два с половиной стакана бренди перед едой.

У него есть подозрение, что на этом визиты его собеседника в лабораторию и окончатся - мало того, что бессердечная реальность промочила ему волосы с ботинками, так здесь еще и кислоты в лицо добавили. Как известно доктору Франкенштейну, люди, далекие от науки, не слишком терпимы к подобным препятствиям на пути к открытию.

Ну что ж, главное, чтобы в лабораторию не прекращались визиты его денег.

...Добравшись до особняка под неумолчный аккомпанемент дождя, колотящего по крыше кареты, Виктор отпускает Дориана прихорашиваться в свою необъятную ванную, а сам мрачно падает на диван жевать холодный сэндвич и пытаться перезапустить химическое мышление. Чуть позже он протягивает руку к книжной полке, чтобы вытащить томик стихов, но вместо него вытягивает альбом с фотографиями - по-видимому, одно из недавних увлечений хозяина дома. Когда он понимает свою ошибку, открыв случайную страницу, хлеб едва не идет у него не в то горло - это определенно не те художественные кадры, которые принято демонстрировать гостям.

- Нет, ну, - вслух искренне удивляется он, пытаясь разглядеть все конечности двух женщин на снимке, - это же просто не физиологично.

+1

8

Дориан уже и не помнит, когда в последний раз получал столь серьезные повреждения, да и получал ли вообще.
Царапины от Ванессы в ту злосчастную ночь в его постели были достаточно глубокими и болезненными. Дориан даже подумать не мог, что женщина способна оставить подобные раны. Обычная женщина, человек. Ванесса не была таковой. Во всяком случае, именно в тот момент.
В ней сидело нечто, что ненадолго показалось еще во время спиритического сеанса мадам Кали на вечере у мистера Лайла. Мисс Айвз затмила тогда все и всех, когда впала в свой собственный транс, отвлекая внимания от медиума.
Потом Дориан видел ее в переулке с каким-то мужчиной, с которым та предавалась страсти. Тогда же она его заинтересовала по-настоящему.
Пусть это и кончилось совсем не так, как он ожидал. Она была права — его тогда впервые отвергли. Вот что его задело.
Дориан смог переступить через тот случай. И даже пережить второй раз. Уже от Лили. Менее спокойно, чем он ожидал, но не так неприятно, как в первый.
Потому что это это предчувствовал? Возможно. Он ведь оттолкнул ее первый, когда устал от женского фарса в своем доме и передал Лили на руки доктору Франкенштейну.
Царапины затягивались медленнее, даже когда он смотрел на портрет, не отводя взгляда.
Что же будет сейчас?

Кислота неприятно обжигает лицо, почти что выедая кожу и превращая ее в поганые волдыри. Дориан морщится — неприятно и больно.
Но не издает ни звука, больше никак не комментирует случившееся. Он-то знает, что в итоге с лицом все будет в порядке.
А вот помощник Виктора явно шокирован подобным. Он смотрит удивленно, почти ошарашенно, во что превратилось лицо Грея.
Зрелище небось еще то. А пострадавший-то никак и не реагирует почти.
— Спасибо. Очень кстати, — Дориан прикладывает тряпку к лицу. Жечь перестает, теперь лишь слегка пощипывает. Остается только радоваться, что кислота нам наверняка хотя бы не серная. Не разъедает лицо намертво.
Не слишком удачный день вышел для него лично, если так посудить. Сначала дождь, потом этот толчок. Лицо теперь изуродовано (да, ненадолго), рубашка порвана безвозвратно.
Эксперимент, судя по всему, не удался. Но мистеру Флаэрти еще есть возможность выкарабкаться. Когда Виктор применит на нем очередную переработанную формулу. А если Том умрет раньше…
Ну, что поделать. Дориан обещал ему заплатить в конце эксперимента, но совсем не обещал, что эксперимент не кончится летальным исходом. Когда уже платить будет некому.
Грею все равно. Если мужчина выживет, то получит деньги.
Если нет… Ну, такое бывает. Разве наука не требует жертв, а, Виктор?

— Вы очень любезны, Виктор. Спасибо, — Дориан не отказывается от жеста доброй воли. Одному домой добираться не так уж и просто будет в такой ситуации.
Если кто увидит его лицо таким — это будет близко к провалу. Светское (и не совсем) общество давно привыкло к красоте Дориана Грея. Настолько, что такое бросится в глаза.
Но еще сильнее бросится в глаза то, что спустя сутки на этом лице не будет ни следа повреждения кислотой.

Особняк встречает его теплом. Никто не растопил камин за время его отсутствия — все еще некому. Придется, возможно, сделать это самому, едва Дориан покинет ванную комнату, в которую направился.
Ванна заполняется медленно. По-хорошему, не в воду бы ему сейчас. А в потайную комнату, к портрету. Но Грей не рискует вот так спускаться вниз, нажимать на рычаг в виде подсвечника, исчезая в потайном коридоре.
В гостиной все-таки сидит Франкенштейн. Они научились вместе работать — почти без разногласий, но всегда — со спорами. Они даже смогли привыкнуть жить под одной крышей.
Если один из них не хочет общества второго, достаточно остаться в своем крыле, в другом, и никто не потревожит. Дом достаточно большой не только для тех, кто не хочет видеться часто.
Но и для тех, кто предпочел бы не видеть друг друга вообще. Никогда.
Дориан отмечает, что его общество доктору теперь не так уж и противно. Это радует. Без собеседника, с которым можно качественно, долго и со вкусом спорить он бы точно заскучал. Так уже не слишком тоскливо.

Порванная рубашка лежит на пол, остальное все направляется в корзину для белья. Дориан опускается в горячую ванну, закрывая глаза и ныряет в воду с головой. Отличный способ привести мысли в порядок, да и просто расслабиться на какое-то время.
Он давно замер вне времени сам, а этим способом он самолично останавливает вечность себя. И пусть это иллюзорно. И пусть ненадолго. Для него эти моменты бесценны.
Выныривает он примерно минут через десять. Тщательно вытирается полотенцем, облачаясь в легкие брюки из дорого льна и шелковую, просторную рубашку. Ноги в домашних туфлях, а сам Дориан смотрится в зеркало, стерев осадок пара с него предварительно.
Волосы благодаря его усилиям приобретают привычную форму, он внимательно разглядывает свое лицо.
Уже лучше. Заживать будет целую ночь, если не сутки, если он так и не найдет время попасть к портрету. Заживление неуловимое, почти незаметное. Потому что в этот раз рана серьезнее.
Но лекарства уже ему не понадобятся.
Дориан спускается вниз.

Доктора он застает возле книжных полок, когда тот что-то разглядывает с выражением лица, полном недоумения, раздражения и… отвращения.
Удивительно, в руках у него всего лишь стихи. Грей подходит ближе, смотрит ему через плечо. А, так вот в чем дело! Совсем не в стихах.
— Чем вас так шокирует вид обнаженной женщины, Виктор? — голос Грея звучит слегка насмешливо, когда он отходит к камину, кладет туда дрова и чиркает большой спичкой, зажигая источник тепла.
В такой дождь необходимо горячительное. Процесс приготовления чая не слишком долгий. Грей ставит его на столик, достает графин с бренди. Плеснул три раза. Два — для себя, один — для Виктора. Себе для профилактике и по рекомендации. Франкенштейну — чтобы даже не думал простудиться.
— Пожалуй, пора бы снова завести слуг…
Вслух мыслит, пока не представляя, где их брать. Виктор все еще разглядывает фотографии.
— Хотите что-то сказать или спросить, не отказывайте себе ни в чем, — Дориана уже забавляет его выражение лица, когда он садится на тахту, делая глоток чая с бренди.
Жидкость моментально согревает все тело и настраивает на благодушный лад.

0


Вы здесь » crossreality » Мы творим историю » All the devils are here