Что ты знаешь о ситхах, Оби-Ван? Старый вопрос из далекого детства снова очень громко прозвучал в голове у Кеноби. Он словно бы вернулся в те времена, когда был еще юнлингом, когда страшилки о ситхах и порождениях Тьмы бродили вечерами среди юнлингов, заставляя пугаться маленьких из них и храбриться старших. Рассказы о древних ситхских чудовищах, обрастающие все новыми и новыми подробностями, часто бродили среди молодежи, порождая кучу слухов. Иногда мастера-джедаи собирали их в круг и долго убеждали, что страшиться нечего. В словах старших джеанев любые рассказы о ситхах становились детской страшилкой, словно бы их и не было в этом мире, словно бы слова джедаев стерли их из бытья, так и оставив сказками, рассказанными на ночь. ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
Герои недели # 47 // лучший эпизод

Информация о пользователе

Мы тебя заждались, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.

Ты знаешь, что на небе есть такие звезды, свет от которых идет к нам два с половиной миллиона лет, когда он начал свой путь, тут шастали динозавры. Вселенная настолько велика, что всё, что может произойти, происходит постоянно.

crossreality

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » crossreality » Мы творим историю » Necessary Evil


Necessary Evil

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

https://i.imgur.com/nGfq3HG.png https://i.imgur.com/Jsw5pEU.png
https://i.imgur.com/tfjqAWQ.png https://i.imgur.com/UQXjGik.png


Necessary Evil
Рейстлин, Даламар
Башня, от битвы за Палантас

«Do you walk in the valley of kings?
Do you walk in the shadow of men
Who sold their lives to a dream?
Do you ponder the manner of things
In the dark?..
»


◈◈◈ Сюжет: ◈◈◈
Больше такой хуйни не творим ©
В смысле, кто-то кого-то разочаровал, кто-то кого-то недопредал, и у всех не очень хорошо со здоровьем.

Отредактировано Dalamar Argent (2019-06-30 22:16:30)

+2

2

говорят они, что есть сила,
говорят, как об угол била
http://s8.uploads.ru/d6oOV.png http://sg.uploads.ru/F95qE.png http://s5.uploads.ru/cXHn0.png

Пространство дернулось, задрожало, завыло.
Ткань бытия треснула и лопнула, сотней скрипучих дверных петель она завизжала по барабанным перепонкам.
Окатило жаром, затем холодом, упали на пол и покатились по нему  к темным углам /словно в приступе дикого страха/ чернильницы, склянки и костяные фигурки. Время не ломается, но изгибается, перекручивается, сворачивается тысячей переплетенных змей, уродливым крысиным королем; набухает, словно язвенный нарыв. Еще мгновение и взорвется, наполнит все смрадной и черной гнилью, потечет с шипением по каменным плитам лаборатории, растворит пол, доберется до самого низа.
                   не успевает
                             не лопается
                                    но вытекает
                                            Магией, голосом, холодным хохотом Стражей. Они тоже здесь. Жуткие наблюдатели, верные паскудные псы. Рейстлин знает - они могут впиться клыками в горло и разорвать его, пережевать связки и сухожилия, чавкать и облизываться в свое удовольствие. Но молчат, склоняются, принимают. Он, быть может, уже даже не боится того, что они на него нападут /хватит, было уже, пережил дважды, а третьего - не дано/.
Но все же в первую очередь смотрит на них. Черные твари готовы выпить малейшую слабость, уничтожить Хозяина, если вдруг он покажется им доступной мишенью. Посох Магиуса загорается ярче, гонит тени прочь, вдавливает их в черные стены просторного зала лаборатории. Мел и пепел рассыпаются вкруг колдуна, время выплевывает его, подавившись, и начинают вращаться часы своим самым обычным ходом. В песочных часах оно падает вниз по крупинке - так же падает в глазах Рейстлина.

                                                                                         раз. два. три.

А времени мало.  Властелин над Прошлым и Настоящим понимает это лучше всех прочих.
Кривится презрительно, цепляется за свой посох так, словно еще мгновение и ногти вопьются в древко, будто в мягкую плоть. У него даже получается чуть расправить сутулые плечи, окинуть взглядом окровавленную мантию ученика, безмолвные каменные морды драконов у Врат и, конечно же, дорогую сестрицу. Много ума не надо, чтобы понять - если бы не его появление, то сошлись бы в смертельной битве. Еще Рейстлин чувствует Сота. Сейчас бы рассмеяться злобно, презрительно, да вот только даже дышать удается с противным хрипом, грудная клетка скрежещет, кости трутся друг о друга, легкие вот-вот наполнятся кровью. Нет - смеяться не получается. Получается только тихо шипеть:

                           убирайся отсюда, сестра, пока жива.
                           забирай своего рыцаря, дракона и летучую крепость, пока я
                           не натравил на тебя стражей за то, что явилась сюда без
                           моего дозволения. прочь.

Китиара уходит. Делает это как всегда величественно, словно совсем не устала, словно ничто ее не заботит, а сил столько, что смогла бы по камешку разобрать всю палантасскую Башню. У сестрицы так получается, у нее всегда было достаточно сил. У Рейстлина - нет. И потому он сжимает посох еще сильнее. Слова даются с болью и даже золотая кожа становится белой, как полотно, как выцветший тонкий пергамент. Только глаза горят лихорадочно, цепляются за ученика, за Врата, за каждую мелкую деталь интерьера.

                                            ну что, ученик, уже почувствовал себя здесь хозяином?
                                            понравилось? примерился к новой должности?

Черный маг молчит, только смотрит долго, внимательно.
Испытывает какое-то странное мстительное удовольствие от того, что темный эльф - страдает. Страдает - значит платит, значит Рейстлин взимает свой долг. Делал бы все как приказано, в точности, не пустил бы на порог Китиару, не получил бы опасных ран, а сейчас не истекал бы кровью.
Жалости нет: ни к себе, ни к другим. Рейстлин Маджере выпит уже: последние капли /спасибо, моя Королева/ были слизаны шершавыми драконьими языками прямо с сухих костей. А еще говорить просто-напросто трудно, каждое слово при Китиаре давилось из горла, теперь - кровь стынет во рту, окрашивает зубы бордовым, покрывает каждую трещинку на лопнувших губах. Перемещение сквозь время далось непросто, как и долгий путь домой, как и все это путешествие. Как и собственное поражение новый неоценимо важный урок /ха-ха/. Он кривится, убирает со лба прядь седых волос и взмахивает рукой.

- что стоите? помогите ему.

Тени своего хозяина слушаются, кружат над Даламаром, словно поддерживают темным плотным туманом.
Маджере и сам отчаянно слаб, вот только показывать это не торопится, в любую секунду ждет что Даламар сотворит новую отчаянную глупость и тогда остаток сил понадобится для того, чтобы выместить всю скопленную ярость, выжечь дотла всё живое из Башни, разметать в этой старинной лаборатории каждую мелочь / все костяные фигурки, артефакты, чернильницы/. Зло пожирает самое себе, так говорится на Дисках Мишакаль, верно? Зло Рейстлина уже себя обглодало, теперь ненасытными золотыми глазами рыскает по округе, ищет чем еще поживиться. Черный маг проходит по комнате и падает в кресло, мантия подметает пыль с холодного пола.

- я вижу ты старательно исполнял свой долг, ученик.

Шепот снисходительный, насмешливый, колкий, бьет и вгрызается в воздух. В горячую, сдавленную болью, голову тоже что-то вгрызается.

- и кто же из вас двоих, даламар, желал встретить меня у врат? или оба? неужели ты был так уверен в том, что хватит сил? - ты даже от моей сестрицы не смог защититься.

Рейстлин все же смеется, делает несколько полувздохов и кашель все-таки рвется из горла, радостно булькает кровью в легких, получая долгожданное освобождение. Маджере вытирает кровь рукавом черной мантии и гладко, едва заметно, улыбается.
Интересно, насколько обрадуется Конклав, когда узнает о его возвращении?

+3

3

Тоска, сжимающая душу обручами,
и мотылек в чернильнице моей...

И, сотню лиц сменивший за сто дней, -
я сам, раздавленный чужими небесами.

Пять серебряных морд дракона на Вратах остаются неподвижными. В наступивший зыбкий момент они, шепчущие бестелесным голосом все последние ночи напролет, единственное, что не приходит в движение. Всё остальное обращается в песок, шершаво скатывающийся вниз по прозрачной папиросной бумаге; в кварцевый просеянный мелким ситом водоворот, на дне которого ждет муравьиный лев. Капля крови темного эльфа падает на пол лаборатории и впитывается в него без следа. А затем пронзительный белый свет звездчатыми остриями пригвождает тени к предметам, а латунную стрелку – к диску.

Рейстлин здесь, Врата целы. Рейстлин здесь, Врата целы.

Красная горячая пелена боли, стискивающей Даламара так же низменно вещественно, как в иные дни его стискивали колени Китиары, на несколько мгновений разрывается прорехой. Сквозь нее вместе с осознанием бьет отголосок магии временного путешествия, - он ощущается как удар невидимого хвоста змея размером с мир, - и как прилив поднимается к горлу чужой нечеловеческий крик. Это крик тысячи агонизирующих глоток – и одной обиженной женщины. Королева в Бездне в ярости от нарушенного плана; ее гнев растекается по конечностям таким парализующим оглушающим ядом, что Даламар смотрит, как шевелятся губы учителя, но не слышит, что тот говорит сестре.

Впрочем, ему не нужно слышать, чтобы знать.

Если бы скрутившая Шойканову Рощу судорога не скрутила и его, пульсирующими толчками выжимая из раны между ребер новые порции крови, он сказал бы: не давай ей уйти, шалафи. Она не обладает твоим представлением о долге, она не будет чувствовать себя обязанной его возвращать. Но Китиара уходит, и по ледяному следу в воздухе, воняющему склепом, эльф чувствует, что Сот ползет за ней – надеется, что что корни деревьев и глаза из-под земли все же успеют выпить из нее жизнь до того, как она успеет выбраться в пылающий город. Зная Кит – на этот раз мертвый рыцарь подавится. Но Даламару уже нет до этого особого дела.

Молчание повисает невыплеснутой грозой. Бельма Стражей, распластавшихся перед прежним и настоящим хозяином, бесстрастны точно так же, как щели неестественных зрачков, по эту сторону которых Даламар не сразу, но все же начинает стареть и ссыхаться (всё гниет под прикосновением Раэланы). Когда Рейстлин поднимает руку, он машинально пытается сложить контрзаклятие, пусть и знает, что даже ослабевшим шалафи испепелит его на месте; а затем вздрагивает, услышав наказ – сильнее, чем вздрогнул бы, услышав одно из слов смерти.

Рой теней закупоривает разорванную кожу туманом, а Рейстлин улыбается со своей тлеющей насмешкой. Рой теней обнимает его вторым плащом, облегчая боль, а Рейстлин, рухнув в кресло, но продолжая держаться прямее, чем хотел бы, роняет вопросы – пунктирный шаткий балансир над пропастью.

Даламару стоило бы сейчас подбирать слова так, словно от них зависит его жизнь (почему словно?). Даламару следовало бы быть очень, очень осторожным, как если бы комната по-прежнему была зыбучим песком… Даламар, распрямившийся и бледный, не произносит ни слова оправдания (зачем? Маджере прекрасно всё знает), а раскрывает окрашенные багрянцем пальцы и усмехается в ответ на последнюю неоконченную издевку:

- Любовь – опасная вещь, шалафи.

Китиара – вероломная сука, у него не было к ней никаких глубоких чувств ни минуты. И все же – воспоминание о том, как она белозубо смеялась над тем, как он отодвигал ее с крошащейся едой подальше от драгоценных книг, - и он, как последний дурак, бросился поднимать ее, такую бедную раненую овечку на полу (с кинжалом в рукаве). Китиара – сука и убийца, лишающая жизни безо всяких угрызений совести. И все же ее рука с кинжалом дрогнула, ранив его, а не прикончив.

Любовь, даже ненастоящая, опасная вещь. А что случилось с тобой, шалафи? Не то же ли самое?

Намек нескрываемо дерзок. И почти неразличимо горек.

Он должен бояться участи, которую Рейстлин, досконально знающий все уровни боли, изобретет для наскоро подлеченного ученика за новое предательство? Он должен радоваться, что всё изменилось, и не пришлось сражаться с ним, вышедшим из пустоты Бездны? Ему стоит желать убить его, пока тот зашелся прежним надсадным кашлем? В Даламаре нет ни того, ни другого, ни третьего.

Как в вечер в лаборатории, ничем не отличающийся от других вечеров его ученичества, он шагает вплотную к креслу, снимает с руки кольцо с зеленым камнем и вкладывает его в сухие, лихорадочно горячие пальцы.

- Возьми. Я не успел его использовать.

С умом выбирай момент, когда его использовать – это сказал, передав ему кольцо, сам Рейстлин. Оно может восполнить силы только раз.

Темный эльф отдает его без заискивания, как нечто само собой разумеющееся. Он делает это потому, что, по сути, всё, чем он дорожит, дал ему Рейстлин.

Он наконец понимает свое смутное, муторное и почему-то отчаянное чувство: он не хочет узнать, что его учитель полностью отказался. Смешно, если учесть, зачем он ждал у Врат. Смешно, но для его души нет ничего логичнее.

- У тебя есть какие-то срочные указания, шалафи? – спрашивает Даламар, как всегда, непроницаемо, и голос почти его не подводит.

Отредактировано Dalamar Argent (2019-07-16 12:18:36)

+2

4

как в улыбке сквозь мрак могильный
пробивался оскал звериный
http://s3.uploads.ru/PbEGD.png http://s8.uploads.ru/Xm0AR.png http://sd.uploads.ru/E0qID.png

Вот - знакомое кресло. И родной стол.
Три шага к камину, четыре - к окошку, десять до дверей, от двери до книжных полок - два. Рейстлин может измерить любую комнату башни по шагам, рассчитать точное время на то или иное действие если понадобится, он даже припомнит какие деревянные балки противно скрипят и где камни отполированы чужими ногами до скользкой глянцевой поверхности. Ему не обязательно пользоваться лестницами: магия послушная для своего Властелина, откроет все магические коридоры, мгновенно перенесет в любое место среди своих пределов.
          Но сейчас все его силы - песок. И они осыпаются под ноги.
          Ненавидеть собственную слабость уже даже не получается, только презрительно кривить губы в усмешке, вытирать окровавленные губы и рассчитывать сколько времени есть до приступа дикого кашля, способного свалить с ног, уничтожить зыбкие крупицы сил и уложить в постель на ближайшие несколько дней. Это пока он держится, дышит неглубоко, длинные пальцы перебирают воздух, словно пряди волос, готовые вцепиться в один из своих драгоценных мешочков с ингредиентами, прочитать заклинание, отбросить любого противника. Сейчас можно было задуматься о величайшей иронии бытия: могущественный колдун, впитавший в себя знания Фистандантилуса, отчаянно собирающий собственные, схоронивший в своем разуме множество потерянных магами тайн, ничтожен и слаб, как больной ребенок. Если бы Китиара решилась напасть, и не было бы никакой защиты, как долго продержался бы против нее Маджере? Его сестрица уже пыталась убить брата, попыталась бы и вновь, чувствуй шанс на победу. Но она не почувствовала /или не захотела?/, предпочла уйти. Уж не просчитала ли она новый план, не отвела ли самому Рейстлину /как и его ученику/ новую роль?
       Маг поджимает губы, слушает голос Даламара и пальцы застывают на мгновение в воздухе, а окровавленный рот, и так искаженный усмешкой презрения, становится и вовсе уродливой сардонической гримасой.

                              любовь - это слово он так и не произносит вслух, так и остается оно
                              безмолвным движением губ, но стынет в воздухе ледяными иглами,
                              ощущается прямо на коже, словно кто-то прошил ими плоть.

        любовь

Слово пропитано ядом огненных скорпионов, черным дегтем, приторным медом. Отвратительно липкое, клеится к зубам затвердевшей патокой, а потом не получается сковырнуть, не запивается чистой водой или даже ненавистным травяным чаем. Неужели Даламар мог подумать, что его учитель не открыл Врата потому, что ему помешала любовь?! Какая дикая глупость!
Рейстлин видит перед глазами Крисанию: ее удивление, боль и страх, черный каскад волос, мрамор гладкой кожи. Ха! Праведная Посвященная могла обмануться возможной любовью Рейстлина, но неужели и его ученик был столь же недалек? Предполагать, что планы черного мага сорвали чувства /ничтожные желания плоти/ - смешно. Ооо, Рейстлин бы оставил ее умирать у Врат Бездны, пожертвовал Таринской без всяких душевных мук, если бы только это дало ему долгожданную победу! Но жертва не оправдалась, а ее глаза... Маджере видел их иногда во сне, но ему снились и более изощренные кошмары.
Колдун предпочитает даже не задумываться о том, как явно принимает слова Даламара на собственный счет, вместо этого только хмыкает.

- полагаю ты в этом убедился теперь.

Кольцо Рейстлин принимает и вовсе без слов. Благодарность здесь неуместна, расчет понятен, ненужного благородства строить совсем не стремится. Просто надевает его на палец, поворачивает камешек, с губ срывается несколько слов, а артефакт проливает изумрудный свет на золотую кожу, в нее же и впитывается секундой позже.  Магия, необходимая и драгоценная, прокатывается по венам, дарит облегчение, обнимает знакомой силой. Даже голова ненадолго проясняется, кашель проваливается обратно в грудь.
Частью своей Маджере даже рассчитывал на то, что Даламар кольцо сохранит неприкосновенным. Маленький запасной план на крайний случай, быть может и не оправдывающий себя, но все же, как оказалось, принесший свои плоды. Темный эльф сохранил подарок и вернул обратно. Нет. Не выкупом за жизнь или время, и все же - выкупом.

- ты расскажешь мне обо всем прямо сейчас.

Слова звучат мстительным шепотом и приказом, маг ведет плечами и указывает на скамью в трех шагах от кресла.

- садись. я займусь твоей раной.

Он отдает приказы теням и те послушно подают бинты и склянки с мазями, а Рейстлин медленно ковыляет за учеником до скамьи.
А, ведь, сила камня могла помочь ему, облегчить боль. Нет, не излечить быстро и окончательно, но остановить кровотечение, дать телу нужное время. Что же, эльф выиграл это время и так и так. Рейстлин хмыкает, осматривает увечье, нанесенное сестрой и отвлеченно думает о том, что шрам, оставленный Китиарой, скорее послужит напоминанием не Даламару о поражении, но Ут-Матар.

- сестрица напала на палантас чтобы добраться до башни, не так ли? и сделала это ровно в нужный момент, не сомневаюсь, моя Королева обо всем постаралась ее предупредить. как и тебя.

В голосе нет почтения, даже ирония исчезает. Рейстлин не тратится на лишнее выражение эмоций, тем более когда занят делом: мазь охлаждает рану, впитывается серебристый порошок в кровь, в золотых пальцах оказывается изогнутая длинная игла с продетой нитью. Ребра не задеты, но порваны органы, маг чувствует ладонью как бьётся плоть, намеренно тянет.

- но вы не знали о том, что случилось. ты думал что откроются врата. конклав пытался тебе помочь, даламар?

Игла в пальцах раскаляется, Маджере склоняется над кожей, сшивает ее ровными стежками.
                                    Попытается ли теперь Пар-Салиан уничтожить мага-ренегата?
                                    Или поверит, что его планы обратились крахом уже навсегда?

Рейстлин скрепит плоть, а потом отдаст обратно часть той магии, что вернул Даламар. Но рана все равно будет заживать еще несколько дней, потому Маджере так старательно мучает ученика, не желает терять время, не желает ждать ответов и уж тем более давать время придумать их "вычищенные" версии для своих ушей.

+2

5

Тело Даламара не готово к подобному проявлению заботы, и Рейстлин прекрасно это знает - оттого и предпочитает требовать ответов не сидя в кресле и удерживая ученика в прицеле страшных песочных часов, а склонившись вплотную к открытой ране. Чувство гордости не позволяет эльфу вздрогнуть и отдернуться от тонкопалой руки как животному, слишком хорошо запомнившему прошлый удар и не ожидающему ничего, кроме нового. Это жалко. Он беззвучно покладисто спускает мантию с плеч; по-кошачьи перекатившись под кожей, его мускулы застывают в пепельно-сером испаринном напряжении.

Ему кажется, что он дышит через сквозные отверстия в своей замершей на полувздохе грудной клетке. Флейта, такие же отверстия были бы на флейте. Она бы истекала кровью вместе с музыкой. Иногда Даламар слышит свою мелодию: она ползет и цепляется вьюнком повилики, и прорастает в темноте сорным уродливым болиголовом с медовым запахом. Она не смолкает от того, что отверстия не закрываются, и что-то в ней всегда, всегда тянется к флейтисту. 

Шалафи не дырявит уже исчервленное заново. Прикосновение мази серебристо холодно, под ней жар пальцев; шелковая нить мягка и блестит опалом, игла - настолько ледяная или настолько раскаленная? - прошивает плоть по живому. Можно подумать о принципе контрастов, применяемых в чарах. Или о том, что почти вся эта семья оставила на нем свои подарки (Карамон, наверное, просто голову бы снес). Между бровями Даламара пролегает складка, он дышит и старается не позволить сердцу отбивать пульсацию в ране.

- Королева, - выговаривает он почти тем же полушепотом, которым обычно говорит Рейстлин, - до сих пор не может поверить, что Врата не открылись. Да, я дал Ее Величеству присягу, но, давая ее, не утаивал, что Ее сын признал меня первым.

А Нуитари никогда не обещает верности.

- По иронии, настоящая причина, по которой Палантас горит в огне, заключается в том, что у немертвого рыцаря начали зудеть немертвые чресла, - эльф кривится карминной улыбкой и впивается ногтями в ладонь. - Сот сказал Китиаре, что я предал ее, но и Палантас был предупрежден о предстоящем нападении. Там внизу в городе сейчас твои... старые знакомые. Полуэльф и Лорана со своими людьми. Не удивлюсь, если и Карамон в итоге окажется здесь же. Но сколько ни смотри, шалафи, ни одного мага, имеющего отношение к Конклаву, нет в окрестностях Палантаса на много миль. Боюсь, я... исчерпал свой кредит доверия в Вайрете.

Боль медленная и напоминает расходящиеся черные круги на воде. Черные круги, Круг Темноты. Так называется суд над ренегатами в Сильванести: четырнадцать часов боли и кошмаров, и зеркала отражают будущее испытуемого, доказывая его вину или невиновность. Там была кровь, и там была фигура в плаще с накинутым капюшоном. Иди ко мне, ученик.

- Да, я думал, что у меня хватит сил, потому что при выходе из Бездны ты был бы ослаблен. Я не мог позволить никому другому пытаться тебя убить. Так что, возможно, я и впрямь предал бы Китиару, - обезоруживающе цинично говорит Даламар. И продолжает безо всякой паузы и перехода. – Знаешь, я видел тебя там, в Круге Темноты. Я знал, что иду к тебе. Тебя интересует Конклав. Это значит, что ты планируешь задержаться... в этом мире и времени. План Конклава настолько тонок, что его просто нет, шалафи. Они не станут нападать, пока будут заново собирать информацию. А ты?

К своему окончанию его речь, на две фразы провалившаяся в полубред, выравнивается с остервенелой цепкостью – точно с такой же он заканчивал задание даже с обмороженными или сожженными реагентами руками. Ножницами с костяной ручкой он отрезает затянутую узелком нить, и, подняв взгляд, встречается с Рейстлином глазами.

+1

6

вот тоска по небу,
и ад в подреберье темном
http://sd.uploads.ru/dOJRZ.png http://sh.uploads.ru/TD45c.png http://s9.uploads.ru/lc4st.png

У Рейстлина пальцы никогда не дрожат.
Во всяком случае не тогда, когда он занят своими привычными и любимыми делами. Его пальцы не дрожат когда он стирает в них порошки и травы; когда варит зелья, склонившись над котлом и улучшая и без того действенные снадобья; когда листает книги, чьи страницы готовы рассыпаться в пыль от старости; и уж точно не дрожат, когда наносит целебные мази, сшивает покалеченную плоть, прикладывает руки и шепчет свои заклинания ровно и монотонно, четко расставляя ударения в нужных местах.
Если Рейстлин давит сильнее, если слишком дергает нить или мучительно медленно прокалывает иглой кожу, значит и на это находит свои причины. Нет. Пальцы не дрожат. Но он находит причины действовать медленно, нарочито дотошно и внимательно, как юный врачеватель, не желающий совершить досадной ошибки. Или же просто дознаватель, разгадавший как правильней будет вызнать все необходимые сведения?

Маджере слушает Даламара внимательно, впитывает его слова молча, не прерывая, давая возможность ученику и на паузы, и на долгие выдохи сквозь сжатые зубы.

                  "в боли нет ничего особенного", - со снисходительный равнодушием холодно улыбнется маг, растянет тонкие губы в неуловимой улыбке и повеет дурной тьмой от тихих слов. - "боль - это просто боль. попытка несчастного тела сигнализировать об опасности."

Для того, кто привык терпеть ее годами, она давно становится надоедливым и навязчивым спутником, но уж никак не примечательным гостем. Боль так часто находится рядом, так крепко обнимает за плечи, что со временем начинает казаться сигналом по которому, как по стрелкам часов, Рейстлин определяет не время, но наличие в своем собственном теле жизни. Хоть какой-то. жизни. Она первой приходит по утрам, последней растворяется в складках сомкнувшейся ночной тишины. Куда великой Темной Королеве до нее? Какие пытки смогла бы придумать она, чтобы они не повторили уже испытанные? Рейстлин слышал ее разгневанный шепот во сне /над самым ухом/: Такхизис, конечно, обещала уничтожить его, обглодать каждую кость, тысячи раз разорвать его драконьими когтями и сшить заново для того, чтобы разорвать вновь. Теперь это мало пугало. Да и в бездне черный маг так и не оказался, а весь шепот беснующейся Богини оказался просто навязчивым шепотом - еще одним неугомонным гостем и только.
                  Рейстлин крепит узел, обрывает нить.

- лорана здесь? как удачно. - Губы кривятся в полуулыбке, он задумчиво проводит пальцем по покрасневшей опухшей коже возле новеньких швов.
Лорана - удобный ключик (еще один, собирай коллекцию, рейстлин), в голове уже вызревают смутные планы того как стоит поступить и что предложить знакомой эльфийке.

        Выбравший Тьму выдыхает, прикрывает глаза, хмурится. Вспыхивают в голове слова заклятий, они долгим потоком срываются с губ, а на кончиках пальцев вздрагивает голубое сияние магии, рассыпается на искры и пыль, впитывается под кожу и в поврежденные органы.
Если бы Рейстлин был чуть более милостив, то последним в длинном колдовском ряду должно бы звучать заклинание сна. Но Рейстлин не милостив: что было - растворилось у Врат. Он только убирает руки, трет ладони друг о друга в бессмысленной попытке согреть окоченевшие пальцы. Маг смеется над тем, что его предположения оказались верными, но уж никак он не полагал, что догадка о личных интрижках ученика и Китиары выльется в такую театральную постановку с участием Сота и всего Палантаса. Люди, эльфы, даже мертвецы, вместе с их плотскими страстями водоворотом скрутились над Шойкановой Рощей и Маджере стал их невольным участником.
Он убирает инструменты, встает со своего места и проходит по залу до готического вытянутого окна, смотрит на густые туманы, окружившие Башню, слушает Даламара. Но когда голос темного эльфа затихает, черный маг еще долго молчит, привалившись к холодному подоконнику и разглядывая скрюченные ветви деревьев. Рейстлин проклятыми глазами следит за ними. Равно значит ли это, что столь же проклятые глаза сейчас незримо следят за ним самим?

- я знал, что ты придешь, даламар. - Он отвечает, даже не удостоившись подкрепить свои слова пожатием худых плеч. - знал до того, как ты отправил письмо и как появился в городе. с самого начала знал так же и то, что конклав обязательно отправит кого-то шпионить за мной. они скованы клятвой не чинить мне открытых препятствий, не пытаться убить меня, но я знал что мудрый пар-салиан найдет способ подослать ко мне кого-то. кого-то, кто будет... похож на меня самого. - Уголки губ вздрагивают от улыбки, Маджере смотрит на темное небо. - когда-то один человек сказал про меня, что я, в некоторой степени, являюсь рыцарем магии. театральные слова, не находишь? и все-таки верные. когда я увидел тебя, мне не стоило труда уловить знакомую одержимость в глазах. ты не сделал ничего такого, что я бы от тебя не ожидал, быть может того, что не сделал бы сам, желая получить самое сокровенное. именно эта причина была самой главной в том, почему я согласился взять тебя в ученики. я очень хорошо знаю твою слабость, знаю то единственное, что по-настоящему движет тобой. и именно поэтому сейчас я вылечил тебя, а не добил. - Рейстлин переводит свои желтые глаза на эльфа, смотрит на чужое холеное лицо /его черты по-эльфийски тонкие, красивые/. - но не думай что подобное повторится дважды.

                   Рейстлин не уточняет поняли ли его и насколько правильно. Он не пытается напугать, шантажировать или угрожать. Скорее просто ставит перед фактом. Повторять такой опыт он не намерен, а слушать глупые подтверждения клятв не считает нужным. Лишь вслух отмеряет /словно жемчужный песок по весам/ нужное количество правды. Второй раз свершив ошибку - Даламар умрет. Для себя Рейстилин думает о том, что смерть была бы предпочтительней лишения возможности получить те знания, которыми сам обладает теперь /которые так несоизмеримо разрослись за время его странствий по прошлому/.

      Но пока он моргает, отводит взгляд, стучит ногтями по подоконнику.

- я тоже буду собирать информацию. и щедро делиться ей тоже. - Он улыбается и проходит к столу, садится в глубокое кресло, складывает пальцы в замок. - думаю лорана будет у нас в гостях через несколько дней. я и правда планирую задержаться в этом времени и пространстве, а нам предстоит многое сделать, ученик. - Последнее слово все же срывается с губ каплями ядовитого сарказма, но Маджере ведет пальцами по столу, подхватывает воронье перо, проверяет как хорошо заточено оно. - быть может тебе стоит набраться для этого сил?

Отредактировано Raistlin Majere (2019-07-14 16:19:29)

+1

7

Действие ли это ртутно-голубого озона заклинания, растекающегося по внутренностям туманом, или время еще не до конца восстановило ход после разверзшейся и затянувшейся в его ткани прорехи, но Даламар слушает Рейстлина и знает все произносимые слова, как если бы выговаривал их сам. Настолько всё это уже есть в нем самом.

Рыцарь магии, беззвучно повторяют движение его губы. И впрямь театрально. И впрямь верно.

В некотором роде, думает он в каком-то болезненном просветлении, очерчивающем предметы в комнате острым грифелем, шалафи – очень простой человек. Он делает то, что необходимо. Он наказал ученика за шпионаж, потому что шпион должен был быть наказан. И исцелил его не из-за того, что понимает ход мыслей, так схожий с его собственным (понимание никогда не являлось причиной для оправдания), но из-за того, что похожий на него ученик все еще ему нужен.

Это значит для темного эльфа гораздо больше, чем признание своей достойности, которого, он вполне уверен, ему ни от кого не нужно. Это означает то, крупицы чего Даламар отчаянно пытался отыскать в полутонах вопросов учителя с той секунды, как тот задал первый.

Рейстлин вернулся из прошлого, прорезав его ножом; Врата целы. Отрекся ли он от цели, пришел ли смирившимся перед мирозданием, сломленным светом или картинами будущего? Если бы это действительно было так, Даламар больше не назвал бы его своим шалафи, он осознает это ясно как день.

Но черный песок осыпается в латунных радужках по-прежнему одержимо, а пальцы подбирают деталь к детали. Рейстлин Маджере понес урон, и отказ от изначального плана кажется ему унижением собственной гордости, но в нем нет отсутствия цели, которое было бы заметно не меньше, чем отсутствие посоха Магиуса, временами поддерживающего его лучше слабого позвоночника.

Произнесенного достаточно, нет нужды спрашивать вслух. Он все еще опасен, все еще способен фатально нарушить баланс, его все еще возможно придется предать снова, и на этот раз умереть (предупреждение честно). И он все еще – шалафи, и дает Даламару время рядом с собой.

Многое предстоит сделать. Флейта в грудной клетке поет серой ночной птицей – счастливой птицей.

Набросив обратно мантию, холодную и мокрую от пропитавшей ее крови, Даламар встает и кланяется своим привычным почтительным полупоклоном. Он чувствует, как натягиваются от движения нити швов, и от губ отливает последняя краска…

- Мне не понадобится больше часа, - говорит он, улыбнувшись, вместо всех клятв. – Я принесу тебе ужин в обычное время.

///

Через несколько дней Даламар стоит над кипящим котлом и бережно закупоривает по флаконам искрящуюся белизной жидкость, а вся кладка стен, невидимо бугрящаяся вмурованными в нее душами, гудит от возмущения присутствию светлой магии, противной этому месту. Обитателей башни можно понять: круг, запечатанный светом этих фиалов, не сможет переступить ни одно порождение зла, а всё, что здесь, и есть зло – кусающее себя за хвост, настаивающееся на страхах и растворяющее в себя упавших замертво птиц и слюдяные крылья насекомых.

Слышно, как на лестнице прощается Лорана; актом вопиющей невежливости Даламар, ранее изобразивший положенное приветствие, не вышел проводить гостью. Его оправданием было зелье, а также исчерпывающее объяснение учителю:

- Эльфы. Терпеть их не могу.

Настроение у него столь мрачное, что он не может этого скрывать, даже бормочет сквозь зубы ругательство на языке кагонести, подходящем для этого лучше всего. Такое случается с ним, только когда он слишком долго не видит неба – или когда дело касается Сильваноста. Дело касается. Ему известно, о чем шалафи говорил с Золотым Полководцем: в крайне доступных и в нужной мере снабженных горечью выражениях он изложил ей, что собирался открыть Врата, но изменил решение, и позаботится о том, чтобы никто не сделал этого впредь. После этого он спросил, на каких условиях она согласится сопроводить его в Сильванести, туда, где, как ему известно, есть некий источник силы, способный снять проклятие Раэланы. Немного тактических обсуждений осады Палантаса, Сота и старых интрижек времен Войны Копья. Уступки и дружеские одолжения.

В пузырящемся вареве, источающем запах весенней грозы и норовящем обжечь руки нечестивца, Даламар видит бегущие по Сильваносту ручьи. Он видит стволы деревьев, истекающие кровью и желтым гноем, видит разбухших рыбин, усеивающих поверхность отравленной реки, видит плесень и жирных личинок, покрывающих землю белесым ковром.
Родина отреклась от него, а он отрекся от родины на своем Испытании. Так почему это по-прежнему приводит его в такое исступление?

- Я полагаю, как благородная и добрая дочь Эли, госпожа дала свое согласие? – наполовину спрашивает, наполовину констатирует темный эльф, когда вибрирующие злостью тени, схлынув со стен, кидаются под ноги вошедшему Рейстлину – не иначе как жаловаться хозяину на творящийся беспорядок.

Странно просыпаться среди ночи и вспоминать, что время больше не застыло в ожидании, когда серебряные драконы на Вратах распахнут свои пасти. Странно и почти что определенным образом непристойно говорить с шалафи без преграды вечно молчаливо висящего в воздухе разоблачения. Но не то чтобы на размышления об этом было время: вести расходятся быстро. Палантас в ожидании новой атаки гудит ульем; Ладонна прислала письмо из Вайрета; и где-то там, за городом, расхаживает по шатру и в ярости швыряет вещи обиженная Повелительница Драконов, немертвое воинство которой тоже не следует пускать на самотек. Отнюдь не Лорана первая подняла этот вопрос в беседе.

- Кит не должна быть в большой обиде, если с лордом Сотом что-то случится, - хмыкает Даламар, с остервенением, относящимся вовсе не к Китиаре, запечатывая заклинанием еще один фиал. – Мне кажется, я сумел донести до нее свою точку зрения, пока она била пробирки о мою защиту. Я бы сказал, она должна еще приплатить за то, чтобы с ним что-то случилось… Шалафи, - наконец не выдерживает он, - ты расскажешь мне о сердце Сильванести?

Отредактировано Dalamar Argent (2019-07-16 12:16:28)

+1


Вы здесь » crossreality » Мы творим историю » Necessary Evil