- Хорошо, - обещает Рик. - Но только сначала я тебе помогу, ладно? Его третий отчим, Джим, был неплохим малым. Алкашом, но даже надравшись вот до такого состояния нестояния, не лез к ним с Коннором, не бил и не домогался, как пара неудачных семей до, так что Рик даже смог найти с ним общий язык, и они мирно сосуществовали вместе, пока тот не попал в больницу и не скончался от алкогольного отравления, а Найнзов отправили в следующую семью. Так вот, по опыту общения с пьяными Рик понимает, что его слова для Рида сейчас значат не больше, чем пустой звук, поэтому он проглатывает первый порыв подхватить намечающийся скандал. ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
Герои недели # 55 // лучший эпизод

Информация о пользователе

Мы тебя заждались, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.

Ты знаешь, что на небе есть такие звезды, свет от которых идет к нам два с половиной миллиона лет, когда он начал свой путь, тут шастали динозавры. Вселенная настолько велика, что всё, что может произойти, происходит постоянно.

crossreality

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » crossreality » Оконченные истории » The Monster Club. Begin.


The Monster Club. Begin.

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

https://i.imgur.com/9I6oUA4.gifhttps://i.imgur.com/6sCVUtX.gif
https://i.imgur.com/TpKAB3h.gifhttps://i.imgur.com/gOZPjNc.gif

Victor Frankenstein & Dorian Gray

Усмирить внутреннего монстра? Доктор Джекилл думал, что у него получилось.
Только монстра приручить невозможно. Из клеток, цепей, загона - рано или поздно, но обязательно вырвется. Что угодно может стать триггером. Хотя бы новый титул, разве нет?
Виктор не упускал друга из виду, Виктор понимает - что-то не так. Однако, ему здесь не рады. Зато кое-кто еще получил приглашение. Кто-то, кто хочет убить скуку. Снова.
Франкенштейн не просил помощи и никогда бы не стал просить ее у Грея. Но тот привык решать сам.

+1

2

Морфий был изменчивым другом – другом, готовым в любую минуту отступить в сторону и раствориться в клетках без следа, выпустив из черной глубины щупальца боли. Боль появлялась неумолимо, как прилив, наступающий следом за отливом, как личинки, вырастающие в загнившем мясе; не нужно было гадать, не требовалось предсказывать – она приходила всегда. И не собиралась уходить до конца его опустевшего пути. Его, по сути, оконченного, но почему-то продолжающего стелиться от точки к точке укола пути.

Да, морфий (он ветвился перед внутренним взором химической формулой, похожей на объемные соты, превращающиеся в коробочки мака) был не лучшим другом. Но единственным, на которого Виктор Франкенштейн имел право.

Ни на людей, ни на человеческое отношение он права не имел. Сэр Малкольм и Итан Чендлер сиротами жили в молчаливом особняке, но Виктор, пусть и объединенный с ними узами общего горя, больше не чувствовал себя частью остатков их былой группы. Он не желал их навещать: они, казалось, были бы рады его видеть, но он чувствовал, что только осквернил бы всё своим присутствием. Только Ванесса могла бы успокоить его вину; только Ванесса могла бы сесть рядом, прижаться лбом к его лбу в абсолютно невинном жесте и назвать его «прекрасным монстром». Но Ванессы больше не было, белые лилии качались на ее осенней могиле, как когда-то – цветы на могиле его матери. Нить к тому дому оборвалась с ее смертью навсегда. Когда-то сэр Малкольм стал для него почти что отцом, когда-то американец Чендлер научил его смотреть на людей, отбросив кокон стерильного высокомерия. Виктор не желал перечеркивать эти воспоминания, пытаясь сберечь их как нечто драгоценное. Но они были прошлым, которое не поддавалось восстановлению.

Лили ушла снова. На этот раз он наконец понял, что она так долго и такими жестокими способами пыталась ему сказать: она не принадлежала ему никогда, даже в те дни, что лежала в формалине в жестяной ванне, лишенная искры жизни. И эта искра, которую он в нее вложил, - богоподобное деяние, - по сути, ничего не изменила. Простой импульс. Он отпустил Лили – вместе со своей любовью.

У него был еще один товарищ – тот, который говорил, что всегда будет им дорожить, и всегда будет хранить для него место в «сердце науки» - весьма ироническое название для сумасшедшего дома. Лорд Хайд, теперь его звали так. Он всегда был, как сказали бы романтики, «неистовым». В его глазах – темных миндалевидных глазах индийского фенотипа – горел ожесточенный огонь. Жажда признания бастарда. Жажда почестей, распахнутых дверей, поклонов. Виктор всегда презирал тщеславие Генри, считая его недостойным настоящего ученого, для которого культ – само открытие, а не прилагающиеся к нему регалии, однако тот не замедлял указать ему на то, что сам-то Франкенштейн родился с серебряной ложкой во рту, а потому не имеет права судить.

В глазах Генри горел тот же огонь, когда он рассуждал об ангелах и демонах, о звере в человеке, об укрощении тупости, скотства и примитивной жестокости. В своих речах он был страстен, как будто говорил о чем-то глубоко личном, задевающим в его душе самые глубокие струны. Должно быть, так же сам Виктор раньше говорил о победе над смертью. Именно поэтому он ушел. Страсть приводила людей их сорта ко злу, и только ко злу. Пережив свое безумие, он не хотел становиться еще и частью чужого.

Виктор ушел, а Генри Джекилл, то есть лорд Хайд, остался в Бедламе. В его прощальной торжествующей белозубой улыбке сверкнуло что-то от тигра, которому опалили усы. Он сказал, что всегда ждет его назад, но та демоническая часть, с которой он так страстно сражался, обиделась и запомнила. «Ты мной пренебрег, - словно говорила она. – Ты считаешь себя лучше меня, а потому только подойди снова – я перекушу тебе шею».

Доктор Франкенштейн давно не боялся, что ему перекусят шею: хочешь угрожать мне – угрожай жизнью, а не смертью, такова была его парадигма. Но почему-то – возможно потому, что Генри тоже был монстром от науки, - именно Джекилла он, уйдя от всего мира, продолжал считать своим другом.

Он думал, получив титул, тот станет им упиваться – и тот действительно стал. Но не совсем так, как можно было бы предположить. Проспавшись однажды под утро от опиатного бреда, Виктор вышел на улицу, чтобы глотнуть воздуха, и подобрал в грязи на пристани газету. Там говорилось о том, что в Бедламе от неизвестной болезни один за другим умирают пациенты. Это были их с Генри пациенты.

…Особняк Хайда переливался огнями и искрился смехом. На первый взгляд звонкий и искренний, этот смех на самом деле был визгливым и пьяным: порядочное общество по-прежнему гнушалось бастарда, и его вечера были заполнены не пэрами и леди, а любителями напиться задарма. Кажется, сюда пропускали абсолютно всех – но только не Виктора Франкенштейна; едва он представился и попросил проводить его к хозяину дома, ему указали на дверь. Издерганный и в подступающей ломке, он почти прикрикнул на слуг – и спустя двадцать секунд скатился по ступеням крыльца вниз на мостовую. Словно оборванец, пришедший просить милостыню и спущенный с лестницы. Конечно, в своем нынешнем виде он недалеко ушел от бездомного, но причина явно была не в этом. Лорд Хайд всё помнил, и для лорда Хайда было сущим наслаждением вышвырнуть с порога врожденного аристократа.

Промаргиваясь от слепящей боли во всех внутренностях, Виктор осознал, что упал прямо под ноги очередному выходящему из кареты гостю.

- Прошу прощения, - машинально пробормотал он, и, подняв глаза, увидел, с кем столкнулся. Гладкое, изнеженное, тошнотворно невинное лицо, в любом месте приносящее одни беды.

– А. Разумеется, как здесь без вас, - горько добавил он, с трудом поднимаясь на ноги.

[nick]Victor Frankenstein[/nick][status]what Death can join together[/status][icon]https://i.imgur.com/psiEG1o.gif[/icon]

+1

3

Еще никогда собственный дом не казался Дориану настолько пустым. Картины, застывшие в своей вечности молча смотрят на него каждый вечер, едва на Лондон опускается тьма.
Дориану порой кажется, что они также меняются, как и творение Бэзила, ставшее его личным детектором совести. Когда-то Дориан боялся смотреть на собственный портрет.
Ему казалось, что двойник не просто его укоряет. Издевается над ним.
Дориан каждый раз думал, что он сделал что-то лучше. Изменился. Исправился. С надеждой искал на портрете изменения к лучшему.
Но все становилось только хуже, будто бы старый холст смеется над его потугами.
В один момент он взял в руки нож - тот самый, которым зарубил художника с четким намерением уничтожить портрет, что испортил ему жизнь.
И передумал. Словно в один момент сменились все приоретиты. И Грей осознал - хуже не будет.
Падать ниже? Извольте. Куда там! Он уже постиг все грани дна, оставаясь все таким же, как и в двадцать лет, в тот день, когда Бэзил закончил его портрет. На нем отражаются все его грехи, на нем остаются раны, морщины. У него седеют волосы и сморщивается кожа, но никак не у настоящего Дориана.
Только Дориан уже сам затрудняется ответить, где он - настоящий? Здесь или на холсте?
Какая разница, если он смотрит на мир глазами отнюдь не потрета. Он принял свою вечность и безнаказанность.
В ближайшее время мир грозится измениться. Дориан просто ждет. Может быть, он заиграет новыми, свежими красками, как играли творения Бэзила в его мастерской, залитой солнечным светом.
Может быть, Дориан распрощается с опостылевшей скукой. Вот она - настоящая цена за все, что он совершил. А вовсе не отражение его грехов на портрете.

Каждый месяц он оставляет цветы на могиле мисс Айвз. Давно уже сердцу не кажется, будто бы Дориан к ней что-то чувствовал, но он признателен ей за то, что какое-то время ему не было скучно.
Она ведь все равно бы умерла. Не сейчас, так потом. Грей привык, что все вокруг него стареют и умирают. Это ждало бы и ее. Может быть, мисс Айвз повезло.
Она каждый раз смотрит на него с надгробной фотографии, улыбается все той же сдержанной улыбкой. Она навсегда останется такой. Здесь и в его памяти.
Ее красоту не испортит старость, уже никогда. Может быть, это все на самом деле к лучшему. К смерти начинаешь относиться философски, когда она не угрожает лично тебе.

В доме пусто, только портреты. Такие же застывшие на пике своего великолепия люди, как и мисс Айвз на надгробной фотографии.
Как и он сам.
Ничего не изменится. Дориан будто бы чувствует дыхание вечности за своим плечом, но никогда не оборачивается.
В доме слишком пусто, с тех пор, как Лили закрыла дверь за собой.
Дориан слушал тишину долгие дни с тех пор, как это произошло. Даже пластинки с музыкой не могли ее перекрыть.
Слишком долго ничего не происходит.
Он снова думает о том, чтобы нанять камердинера. Хотя бы будет не так тихо. С другой стороны, после нашествия в его особняк целой толпы бешеных женщин, портящих имущество и подчистивших винный погреб, Дориан все еще не уверен, что это хорошая идея.

Приглашение от лорда Хайда пришло к нему с почтальоном достаточно пасмурным утром. Дориан вертит в руках карточку, на которой значится загадочное “плюс один”. Идти ему туда не с кем, но это не такая уж и трагедия.
Он может надеть пальто, повесить на шею белый шарф и отправиться на улицу. Поймать первую попавшуюся проститутку, дать ей крупную купюру. Отвести ее домой, отмыть, переодеть (подойдет ли ей лучшее платье “Анжелик”, что осталось после него? Наряды Лили, которые та забыла забрать, он не был готов отдать первой встречной) и пойти вместе с ней. Посмотреть, как грубая и вульгарная девица будет пытаться влиться в приличное общество.
Но это у него уже когда-то было.
Лорда Хайда Дориан помнит. Видел один раз, когда он был еще известен как доктор Генри Джекилл. Все газеты еще недавно кричали о “безобразии”, когда знатный титул унаследовал полукровка.
Дориан смотрел на его фото на шершавых страницах и понял - что-то в докторе неуловимо изменилось.
Он помнит, где он видел нечто подобное.
На собственном портрете в ту ночь, когда он жестоко отверг Сибиллу Вейн.
Дориан усмехается. Он хочет увидеть разницу своими глазами. И понять, что ему не померещилось.

Разумеется, он намеренно выждал время для опоздания. Ему положено, учитывая его положение в обществе. Только вечер начался, едва Грей успел спуститься по трем ступенькам и коснуться подошвами дорогих ботинок булыжной мостовой.
Кто-то упал с парадной лестницы прямо ему под ноги.
Мужчина кажется знакомым, но в темноте не разглядеть. Зато Грей узнал этот голос.
- А, доктор Франкенштейн, - улыбка Дориана достаточно приветливая, ехидство давно прячется на потускневших красках холста. - Вы потеряли свое приглашение или вам его забыли прислать?
Ответ очевиден, Виктора сюда не пригласили. Дориан с легким снисхождением смотрит на него, отмечая про себя, что вид у доктора не слишком цветущий. Бледность, синяки под глазами и чуть расфокусированный взгляд. Морфий.
Грей слишком много времени провел в притонах, чтобы не опознать подобное. Видимо, дела у Франкенштейна идут не очень. Об этом следовало догадаться еще тогда, когда Лили прощалась с Дорианом, не высказывая никаких признаков стертой памяти.
По ней ли тоскует доктор или тут что-то еще? Очевидно, с нынешним наследником Хайда они что-то не поладили. Ведь разве не должен быть близкий друг самым желанным гостем?
Дориан заинтригован. Впервые с того момента, как встретился взглядами на своем собственном приеме с, казалось бы, уже давно мертвой Броной Крофт, что позировала его фотографу когда-то.
- Не страшно. Я вас проведу, - Дориан не слишком церемонно хватает Франкенштейна под руку и ведет вновь ко входу. Стоит-то он уже достаточно твердо. Значит, не пьян и морфий уже выветрился до адекватного состояния. Просто слабость и от толчка на ногах не удержался.

Возражения - а они наверняка будут - Грей слушать не собирается, принимать не хочет. Все, чего он хочет, это закопаться в новое приключение. Которое пока еще обещает быть интересным.
И если для этого ему нужен упрямый, юный, вздорный и не слишком сговорчивый Виктор - значит, так тому и быть.
Даже забавно посмотреть на его ответный ход. Может быть, Франкенштейну тоже нужен эмоциональный толчок, чтобы снова почувствовать себя живым.
- Прошу прощения, но доктор Франкенштейн со мной, а я малость припоздал, - уже у входа Дориан протягивает свое приглашение швейцару, игнорируя его полный неприязни взгляд на Виктора и удивления - на себя. Не пустить теперь у него нет права. И двери особняка лорда Хайда приглашающе открываются перед мужчинами.

+1

4

Еще до того, как Виктор в первый раз вскрыл для сэра Малкольма нежить с иероглифами на мышечной ткани и погрузился в далекую от науки реальность чудовищ и духов, он знал, что Лондон хранит множество темных секретов. Он постоянно нуждался в материале для исследований, и потому однажды в предутреннем тумане вылавливал из реки всплывшее тело утопленника, а другой раз - зимним вечером взваливал на повозку околевшую на улице в мороз проститутку из Ист-Энда. Он видел глаза стариков, детей и рыбин на рынке, глядящих куда-то в одну и ту же известную только им точку. На третьи сутки без сна в рабочей лихорадке город часто представлялся ему неким огромным живым организмом, терзаемым паразитами и гангреной, и вырабатывающим против болезней методы защиты, еще более отвратительные, чем сами черви и гниль. 

После того, как Виктор столкнулся с кровососущими кадаврами, выползающими из-под распятия скорпионами и ночью, опустившейся посреди дня, он только утвердился в этой гипотезе. Возможно, именно поэтому он принял происходящее легче, чем можно было ожидать от его рационалистического склада ума. 

Дориан Грей - часть этой системы, если только его можно назвать частью хоть чего-то. Он - поврежденная клетка, прекрасно себя чувствующая и вызывающая мутацию у всего, с чем входит в соприкосновение. Он ошибка в цепи эволюции. Он не является еще одним демоном из адского пантеона, не является колдуном или призраком в человеческой оболочке, он просто... Кто-то.

Доктор Франкенштейн передергивается, когда тот со своей юношеской дружественной ироничностью берет его под руку. Перед его внутренним взором плещутся пятна свечей, и артериально-алое пятно расплывается по белому атласу. Пуля прошла сквозь Грея навылет, но тот только смеется. Во взгляде Лили безжалостное торжество, которого Виктор никогда в ней не подозревал.

Ванесса, вернувшаяся после свидания с Дорианом Греем, грациозно тянется кошкой, изрыгает хулу, как монахиня, впавшая в сексуальную истерию, выламывается, рычит на шумерском, словно ее рвут изнутри на части сотни сущностей. Ее взгляд забирается каждому из них в самые внутренности, впивается в кишки и наживую, без анестезии, тащит их наружу. Тварь в ней смеется по-шакальи и кидает Итану: тебе понравилось трахаться с ним? С нашим прекрасным мальчиком? Тогда Виктор не знал, о ком речь. Сейчас он знает, и воспоминание понуждает его вырвать руку как можно скорее, но в этот момент слуги в ливреях нехотя отступают в стороны, пропуская их несуразный дуэт внутрь.

В своем грязном забрызганном сюртуке Виктор мгновенно оказывается в гуще надушенных людей, и сразу понимает, что ломиться сюда было плохой идеей. Он сделал это на импульсе и в морфинной бездумности, не осознавая, что здесь Хайд весь вечер будет в окружении прикормленных подпевал, и поговорить с ним наедине будет невозможно.

- Не следовало приходить... - бормочет он себе под нос.

Нужно было перехватить его где-нибудь на улице или в больнице, коль скоро он все еще ее посещает. В больнице Виктор в своей стихии, он привычен к крикам и даже к вони, хотя и предпочитает тишину своей лаборатории, пропахшей формалином, железными проводами и электричеством. Здесь - вотчина Дориана и ему подобным, а он хватает воздух, как рыба, выброшенная из воды. Живые женщины кажутся ему крикливыми и непонятными иномирными созданиями, мужчины - набитыми дураками, играющими в бесполезные игры. Сам концепт толпы - поскольку здесь мало настоящей аристократии, эта толпа еще и пестрит разными цветами, - его гнетет и пугает.

Сторонясь и пропуская кого-то, цепляющего его юбками, он оглядывает переходящие друг в друга залы и балкон второго этажа, но Генри нигде не видно. Грей, изучающий его с лучащимся любопытством, вцепился в него клещом, и Виктор понимает: он точно не будет пытаться поговорить с бывшим другом в его присутствии. Если Хайд уже... Хайд, то этот хлыщ, катализатор монстров, сделает всё еще хуже.

Катализатор монстров. Измученному мозгу Франкенштейна в подступающей боли эта мысль кажется единственной по-настоящему интересной за долгое время.

Он по-прежнему выглядит потерянным и заблудившимся среди вееров и бокалов с шампанским, но его поднятый воспаленный взгляд на мгновение застывает одержимо блестящей хирургической сталью:

- Знаете, что я думаю? Вас было бы очень интересно вскрыть.
[nick]Victor Frankenstein[/nick][status]what Death can join together[/status][icon]https://i.imgur.com/psiEG1o.gif[/icon]

+1

5

Дориан чувствует, как едва заметно вздрогнул доктор Франкенштейн, когда Грей взял его под руку. Слегка, едва заметно, но нельзя сказать, что Виктор хорошо владеет собой.
Мимолетная, секундная ухмылка мелькает на лице Дориана. Нервный, чуть дерганный доктор его забавляет.
Он знает, чего тот хочет. Вырвать свою руку, высказать все, что о нем думает, развернуться и уйти домой.
И зачем, доктор? Кто вас дома ждет? Лили исчезла в неизвестном направлении, родственников у вас здесь тоже нет. Что будет дома? Морфий одинокими вечерами и забытье до утра?
Дориан морщится. Не настолько явно, но подобный досуг напоминает ему…
Его собственный когда-то.
И сейчас - тоже.

Пустота поселилась в его доме с недавних пор. Пустота до сих пор прячется внутри самого Дориана Грея с тех пор, как он начал осознавать свою вечность. Все кругом меняется, но не он сам.
Дориан застыл в облике двадцатилетнего юноши, которым он был в тот день, когда был написан портрет. Внутри, разумеется, все давно изменилось.
Больше нет в нем той чистоты и наивности, которые так любил Бэзил Холлуорд. Вытравлены пороками, выжжены дымом опиума, сгорели так, как горит дешевое пойло, если его поджечь.
Бэзил был разочарован. Дориан понимал, что пути назад уже не будет. Но, видит Бог (если он вдруг существует), он все же пытался. Только усмирив в себе вспышку отчаяния, Дориан Грей до сих пор жив.
И молод. И также красив, как в тот самый день.

Двери особняка лорда Хайда гостеприимно распахиваются перед ними. Дориан шлет слугам самую свою безупречную улыбку, на которую способен и тянет доктора Франкенштейна внутрь, вслед за собой. Аккуратно, но настойчиво.
В зале полно людей, веселье в самом разгаре.
Дориан это любит. Приходить позже, когда все речи сказаны, все формальности улажены, и каждый гость предоставлен сам себе, до тех пор, пока хозяин дома не почтит его своим вниманием. Если вообще почтит.
Ему ли не знать, насколько сильно порой гости нужны для фона и престижа. Люди лезут из кожи вон, стараясь доказать миру свою значимость.

Дориан вдыхает воздух, наполненный душным, неприятным парфюмом. Держит лицо, уже давно научился, чтобы не скривиться от столь вульгарных запахов. Дамы хотят привлечь к себе внимания, хотят, чтобы ими восхищались, но так и не научились не выливать на себя половину флакона духов. Грей подозревает, что не научатся никогда. И через десять лет, и через двадцать, и через сто. У него даже будет возможность проверить эту теорию.
Вокруг них - шум. Гул голосов, светские, фальшиво-вежливые разговоры, от которых его тошнит не меньше, чем от излишка женских духов.
Общество давно уже насквозь фальшивое. Люди стремятся казаться кем-то особенным, люди хотят, чтобы их заметили. О них говорили, о них писали в газетах. Но единицам это удается. Только одинаковые все. Безликие, неинтересные. С одним мнением на всех, как поганое стадо.
Дориан усмехается. Поразительно, но только один человек здесь настоящий. Искренней в своей нелепости, неприязни к этому всему и ему лично.
Виктор Франкенштейн.

- Но вы все-таки пришли.
Дориан снова усмехается, когда отвечает, не глядя на своего спутника. Зачем смотреть? Он догадывается примерно, какое выражение лица у доктора при виде этого всего.
Лорда Хайда он видит неподалеку от них. Новоявленный наследник, получивший титул держит в руках бокал с шампанским, беседует с гостями, сверкая белозубой улыбкой, что особо контрастирует с его смуглой кожей. Хайд красив, обаятелен и держится с достоинством, что Дориан и отмечает про себя.
Только сколько лет нужно, чтобы эта красота увяла? Волосы поседеют, кожа сморщится. Каким станет лорд Хайд? Возможно, ему повезет и он будет смотреться не хуже, чем сэр Малькольм Мюррей. Ему, пожалуй, возраст действительно к лицу.
О себе в таком ключе Дориан долгое время думал с ужасом. Пока не привык к тому, что он вообще не меняется и навсегда остался таким, каким был в мастерской Бэзила.

Дориан все же поворачивается к доктору, пока они идут в сторону центрального зала. Тот оглядывается, ищет кого-то взглядом, и хозяина дома еще не заметил.
- Если вы ищите лорда Хайда, он вон там, - свободной рукой Грей показывает в нужном направлении, обращая внимание Франкенштейна. - Но, боюсь, чтобы поговорить с ним, нужно встать в очередь. Хотите подойти?
Вопрос он задает из вежливости, и плевать, что Виктору она никуда сейчас не уперлась, тем более, от него. Знает, что тот не хочет. Словно ему что-то мешает, и это вовсе не юноша, что держит его под руку также крепко, чтобы не вырвался.
Дориан снова смотрит в сторону Хайда, внимательно изучает его лицо. Доброжелательное, но внутри напряжение. Взгляд…
Он знает это взгляд. Плохо скрываемое презрение, возможно, что-то большее. Внутри лорда Хайда прячется гнев. Закованный в цепи сознания, тщательно охраняемый и не выпускаемый наружу.
Он хочет порвать оковы, но сдерживается. Дориан восхищен этой выдержкой.

Доктор Франкенштейн снова обращает на себя его внимание. Дориан поворачивает голову, снова встречаясь с ним взглядом. Трудно удержаться от довольной улыбки. Таким доктор нравится ему больше. В глазах горит настоящая страсть, одержимость любимым делом. Стоит коснуться анатомии и медицины - и Виктор Франкенштейн в своей стихии. Где он чувствует себя уверенным, востребованным. Дориан Грей признает - он гений. Не каждый ведь способен оживить мертвого?
Только ли одна Лили? Виктор жаждет докопаться до его тайн, но сколько их у него самого?
- Поверьте, доктор, вы не найдете в моем организме ничего интересного, - Дориан не теряет самообладания, слова Франкештейна его не пугают. Лишь задевают внутри сознания струнку потерянного интереса, что снова готов проснуться, лишь бы скука не убивала его изнутри. Что угодно. Кто угодно. Как угодно.
Грей понимает, что просто так его не отпустит.
Стоит остановить официанта с подносом, на котором стоят стаканы с бренди. К черту шампанское, не это нужно им обоим. Абсент был бы перебором. Бренди - золотая середина - как раз правильный напиток.
- Выпейте со мной. Я настаиваю, - настойчиво Грей вкладывает стакан в ладонь Виктора, проследив, чтобы тот удержал его в руках, а не уронил на пол. В эту секунду им не нужно слишком повышенное внимание. Люди на них, разумеется, смотрят. Они всегда будут обращать внимание на двух мужчин больше, чем на мужчину и женщину. Но Дориану все равно, все достаточно пристойно. Задержат взгляд и отвернутся.
Он берет второй стакан - себе тоже, разумеется. И после этого отпускает официанта, как и руку Виктора. Но кладет ладонь ему на плечо, чуть сжимая его пальцами той же хваткой, что держал его локоть.
- Ничего личного. Мне сейчас совсем не хочется, чтобы вы сбежали, - Грей тихонько смеется, пока второй рукой подносит стакан к губам. И снова смотрит в сторону хозяина дома. - Расскажите мне о нем. О вашем друге. О том человеке, которого вы знали.
Виктор Франкенштейн ведь тоже заметил разницу, верно?

+1

6

Ничего интересного?

 - Как скромно. Даже сверхъестественной регенерации? - не глядя, бормочет Виктор нелюбезно и безо всякого пиетета к страшной тайне собеседника. Учитывая, как лондонские чудовища относятся к сакральности и неназванности своего внутреннего зла, это опасные слова, но ему в высшей степени наплевать. Ну что Грей сделает, убьет его ножом для писем? С его стороны это будет скорее услуга, чем кара. Доктор Франкенштейн - конченый человек.

Так же не глядя, - он смотрит туда, где стоит во главе "очереди" Генри, - он берет предложенный стакан. Дориан кажется ему пиявкой, унюхавшей кровь; он понимает, что пытаться уйти уже поздно - тот уже почувствовал что-то, и ему стало интересно. В прошлый раз, когда Виктор пустил интерес Дориана Грея на самотек, он потерял Лили. Уйти или промолчать сейчас - и тот пойдет удовлетворять свое любопытство напрямую у Хайда. Что он может видеть в его лице, чтобы задавать такие ювелирные вопросы? Не себя ли?

Хозяин дома, пока не заметив их, улыбается своей обычной - но только не совсем обычной - белозубой улыбкой, а Виктор чувствует, что у него начинается клаустрофобия. Приторность душного воздуха набивает оскомину, и он делает глоток, отпивая бренди как воду.

- Как вы сами заметили, я уже здесь. Можете не переживать и перестаньте ко мне прикасаться, - он дергает плечом, чтобы сбросить с себя пальцы в серебряных кольцах. - Мы с Генри вместе учились в Итоне, а потом на медицинском факультете. В школе его называли черномазым и любили подвешивать на флагштоке вместо знамени дома.

Сам Виктор тоже никогда не был душой компании. Сверстники считали его нелюдимым неудачником с бредовыми фантазиями, а собственное высокомерие не позволяло ему пытаться кого-либо переубедить. Они сошлись с Джекиллом, потому что оба были изгоями, но не только поэтому: Генри искренне разделял его интересы и интеллектуально казался ему на голову выше мартышек, собирающихся стать юристами, литературными критиками, или, в своем большинстве, богатыми бездельниками.

Ему вдруг вспоминается, что, невзирая на то, что Генри всегда доставалось больше унижений, он считал своим долгом опекать Виктора, объясняя свое покровительственное поведение тем, что слабость к поэзии - это все равно что врожденное малокровие.

- Он всегда всё любил разделять и раскладывать на элементы - именно поэтому он стал таким талантливым химиком. Его завораживал принцип дихотомии, но он понимал его слишком буквально. Все качества, которые он с точки зрения морали находил недостойными, он желал выделить, запереть и уничтожить. Он многого добился в "смирении чудовищ", но не желал брать в расчет, что, изолируя что-то в себе, вы это концентрируете. Делаете более вещественным.

Лорд Хайд физически не может его услышать, но, тем не менее, именно в этот момент он поворачивает голову и встречается с Виктором взглядом. Словно в кальянном дыму их юности, его лицо внезапно призрачно меняет очертания, щерясь чем-то другим - вертлявым, изъеденным и полным тупой бессмысленной злобы. Жестокости ради жестокости.

Один раз они шли по улице и увидели упавшего ребенка. Джекилл признался, что ему хочется на него наступить. То, что смотрит на доктора Франкенштейна из глазниц его друга - квинтэссенция этой фразы. Не психиатрическая, а вполне осязаемая. Химическая.

Виктор опрокидывает остаток стакана залпом, и бренди обжигает глотку, подтверждая реальность происходящего. Хайд отворачивается равнодушно, как будто не узнал его, и вполне можно допустить, что это действительно так. Если разделение произошло полностью.

Хайд отворачивается, но остается Грей, со своими способностями наверняка увидевший то же самое. Алкоголь, вступивший в реакцию с остатками наркотика в крови, позволяет на мгновение взглянуть на него под другим углом: по стечению обстоятельств на текущий момент он существо, знающее о нем больше, чем кто-либо. Почему? Есть ли в этом какой-то смысл?

- А вам наоборот недостает концентрированности, не так ли? - спрашивает он, уже сам останавливая слугу с подносом. Хочется выпить еще, а потом уколоться. - Здесь, в этом городе - у вас когда-нибудь была настоящая цель?
[nick]Victor Frankenstein[/nick][status]what Death can join together[/status][icon]https://i.imgur.com/psiEG1o.gif[/icon]

Отредактировано Dalamar Argent (2019-07-27 12:11:06)

+1

7

Дориан только тихо смеется. Он и сам хотел бы знать, как так получилось. Почему он не стареет, почему на его красивом лице не отражаются какие-нибудь пороки. Почему все достается тому самому портрету.
Он принимал всю жизнь это как должное. Он неизменен, а все ужасы его жизни - на двойнике, написанном красками, что с годами даже не поблекли.
Иногда Дориану казалось, что его портрет двигается, смотрит ему прямо в душу.
Когда “Анжелик”, отравленный ядом, с глухим стуком упал на пол, двойник на портрете дернулся в цепях, заставив Дориана вздрогнуть и отшатнуться.
Не от ужаса, вовсе нет. От неожиданности.
Когда-то давно, Дориан Грей боялся собственного портрета. С годами начал понимать - вовсе не его. А того, каким он становится на самом деле.
Что он сделал и зачем.
Потом ему стало наплевать. И жить стало легче.
Не пробовали такой рецепт, доктор Франкенштейн? Кажись, ваш друг как раз пытается это сделать. Или все-таки нет?

Виктор не спорит, послушно пьет бренди и Дориан вполне удовлетворен его реакцией. Значит, видимо, сбегать и правда не собирается. Хорошо. Пока он ему нужен.
- Как скажете. Больше не стану травмировать вашу нежную психику, доктор, - Дориан отпускает его плечо, сам выдыхает от облегчения отсутствия необходимости физически держать спутника рядом. Можно чуть-чуть расслабиться и позволить это сделать ему.
- Вы всегда такой напряженный?
Вопрос достаточно справедливый и своевременный. Не так уж много раз Дориан видел Виктора Франкенштейна, но каждый раз ему казалось, что доктор слишком погружен в себя, шугается окружающего мира. Боится сделать неверный шаг и напряженно следит за всем своим организмом.
В доме сэра Малькольма, где Грей его впервые встретил. На собственному балу, хотя там, кажется, Франкенштейна разъедала изнутри жгучая ревность, когда Дориан непринужденно кружил Лили по бальному залу, снова изучая знакомую незнакомку.
После, когда он пришел к нему, размахивая пистолетом. И за работой.
И здесь.
Может быть, доктор готов под наукой похоронить свой вкус жизни. Не ищет его, не испытывает. Но кто знает, что скрывается внутри него.
Сейчас время послушать рассказ. Что Дориан и делает. Взгляд его мечется, но без суеты, между Генри и Виктором. Дориан внимательно слушает, стараясь не упустить ни одной детали.
Сейчас ему на самом деле интересно.

- Люди не любят тех, кто от них отличается.
Грей понимающе кивает, снова переводит взгляд на лорда Хайда. Толпа вокруг него все больше, и больше. Скоро она совсем скроет с их глаз.
Грей понимает, что это ему вот-вот станет на руку.
Люди ведь правда не любят “не таких”. Они подвержены расизму, гомофобии, настороженности к чужакам. Генри Джекилл, наверное, очень сильно выделялся среди однокурсников. Бастард лорда, с другим цветом кожи, как темное пятно от кофе на белой скатерти.
Что чувствует тот, кто становится таким пятном? Пятна не любят. Их стараются застирать или хотя бы прикрыть. С людьми то же самое.
Лорд Хайд выглядит гордым и довольным собой сейчас. Вряд ли ему нравились те люди.
Дориан делает выводы, но держит свои соображения при себе.

- Познавательно, доктор. Я бы даже сказал, очень, - Дориан услышал больше, чем даже ожидал.
От таких вещей, как травля, хочется спрятаться. Первый и вполне естественный человеческий инстинкт. Доктор Джекилл выбрал науку, погрузился в учебу. Стараясь заполнить ею каждый пробел своего времени, своих мыслей.
И если он хотел концентрации… Наверняка не раз выходил из себя. Вот он, его внутренний зверь. Тот, что прячется в глубине, празднует победу.
Зверь может спрятаться в глубине клетки, его можно загнать туда. Джекилл наверняка понимал, что это его погубил среди неравного ему общества, где и так все против тебя.
Теперь они стали ему равны. Многие даже ниже. Зверь внутри него ликует и готов выбраться из клетки. Прекрасно.
Дориан видит, как Хайд смотрит на Франкенштейна, будто бы почуял, что говорят о нем. Это неудивительно, все сегодня о нем говорят.
Дориан видит.
И Франкенштейн - тоже. В Лондоне становится интересно.

Дориан так погружается в свои собственные мысли, что едва успевает осознать вопрос.
Он поворачивается к Франкенштейну, смотрит ему в глаза. Что сейчас будет лучше - спрятать от него очевидную правду, слезть с этой темы, отшутиться? Или сказать так, как есть?
Пожалуй, Грей готов выбрать второе. Как ни крути, одну жертву Виктор уже принес. К тому же, Дориану нужно кое-что еще от него, буквально через пару минут.
- Вы проницательнее, чем я думал, Виктор, - Грей называет его по имени, но так и не слезает с официального обращения. - Нет. Не было. Никогда.
На последних словах доброжелательная улыбка моментально пропадает с его лица. Взгляд долгий и внимательный.
Что можно назвать его целью? Попытка завоевать сердцы Сибиллы Вейн? Изучение всех возможных пороков, на которые толкнула книга, что подарил ему Гарри? Ванесса Айвз и ее темная сущность? “Анжелик” и эпатаж с его помощью? Лили, наконец?..
Нет, у Дориана Грея никогда не было настоящей цели. Он отчаянно ищет ее уже не первый год, но так и не может найти.
С детства привык получать все, что хочет, и только это ему не дается.

- У меня будет еще одна просьба, - Грей отворачивается и смотрит в сторону коридора, что ведет в жилые помещения. - Проследите, чтобы никто не заметил моего отсутствия и куда я направился. Прикроете?
Ответа он уже не дожидается, допивая вслед за Франкенштейном бреди, ставит пустой стакан на поднос и аккуратно идет в нужном направлении.
Дориан хочет увидеть логово зверя. Возможно, там он узнает больше. То, что лорд Хайд скрывает даже от близкого друга.

+1

8

Когда Виктор рассказывает Дориану о Генри, это кажется ему почти логичным, невзирая на всю неприязнь к собеседнику. Тот все равно уже знает о краеугольном камне всей этой истории, собравшем их втроем в первый и единственный раз - о сыворотке, "эликсире" преображения демонов в ангелов. Тот видел их лабораторию в Бедламе, похожую на башню-колодец с иллюстраций к дантову Аду, и осведомлен о том, что доктор Фракенштейн в поисках своей утраченной (вышедшей из-под контроля) любви принимал в экспериментах самое деятельное участие. Конечно, он не посвящен в частности - например, в то, что именно Виктор "улучшил" сыворотку, сделав ее эффект необратимым.

О, он ведь не хотел больше ни во что ввязываться, он твердо решил, что его деструктивный гений не должен создавать больше ничего - и что? Одно этически спорное оправдание, одна удачно закинутая психологическая удочка Генри, слишком хорошо знающего его и точно угадавшего его неспособность отпустить собственную влюбленность - и доктор Франкенштейн бросился в работу с такой одержимостью, как будто жизнь его не била, и собственные творения не преследовали его в кошмарах и наяву. Как развязавшийся наркоман, он внешне хладнокровно, но с внутренним ликованием ловил это упоительное чувство собственного превосходства над природой, над естественным и безобразным ходом вещей - и над Джекиллом, раз уж на то пошло. Тот бился над загадкой годами, но тот не был им. Пусть отойдет в сторону, смотрит и учится. 

Прекрасно, Виктор. Ты поработал на славу. Сделал эффект необратимым. И даже не удосужился разобраться, эффект чего именно

Нет, конечно же, он видел общие формулы, но глупо было думать, что Генри разложит перед ним все свои секреты до единого. Настоящий мастер всегда держит ключ в тайне - уж ему ли не знать. Но Виктор позволил себе на это наплевать, потому что - как прекрасно снова было идти к цели! Снова быть Прометеем!

Они с Дорианом Греем - как две стороны одной и той же омерзительной медали: если в жизни второго нет смысла вовсе, и он пересекает ее хаотическим метеором по случайной траектории, то первый видит цель - любую великую цель - и не видит препятствий. И кто из них приносит больше вреда?

Эта мысль вовсе не заставляет испытывать к Грею большую симпатию, - Виктор только раздраженно двигает плечом в ответ на вопрос о собственных нервах, и остервенело чешет зудящее от инъекций предплечье, - но она мастит разыгравшемуся чувству вины. То, что в прозрачном взгляде Дориана сквозит, кажется, искреннее и неподдельное понимание, тоже не кажется удивительным. А вот то, куда того несет дальше... скажем, даже изрядно плывущий в интоксикации и парфюмерном дурмане доктор Франкенштейн понимает, что что-то сходит с рельсов и идет трагически не так.

 - Простите? Мне надо постоять для вас на стреме, пока вы будете делать что?.. - несколько раз моргнув, переспрашивает он в стилистике Ист-Энда даже не возмущенно, а просто пораженно, но его вопрос адресован уже воздуху в том месте, где Дориана уже нет. Тот скользит между людей, как водяная змея в родной стихии, грациозно и умудряясь не задеть никого из тех, кого не задеть, казалось бы, невозможно. И даже не оборачивается - верно, зачем ему это делать? Он же знает, что теперь Виктору неминуемо придется последовать за ним. 

По пути Франкенштейну кажется, что он сталкивается (причем весьма буквально и неуклюже) с одним из бывших однокашников. Это не вызывает у него особых чувств. Он так далек теперь от школьных мечтаний о Королевском Обществе и о том, как все, кто однажды смеялся, заткнулись. Смертельно далек.

Он чувствует, как вонючая духота все сильнее лишает мозг кислорода. При этом он все еще способен понять, какую комнату ищет юнец впереди.

 - Для вас это всё развлечение? - повышает голос Виктор, наконец вырвавшись из толпы и нагнав Дориана в слабо освещенном коридоре, который кажется безлюдным. На самом деле одну из его ниш облюбовала для уединения какая-то пара гостей, но слабое шевеление у бархатных портьер не останавливает его от сцены. На этот раз уже он хватает Грея за плечо, рывком разворачивая его к себе; его сила проистекает только из проснувшегося гнева, потому что физически сейчас его способен свалить малейший сквозняк. Невооруженным глазом видно, как его трясет лихорадка. - В зале не нашлось второй Лили, и вы решили влезть сюда? Почему бы вам ради разнообразия не развлечься за чей-нибудь еще счет? Или, может быть, какой скандал, сломать круг, и не развлекаться вовсе? Способны вы на это, или нет? 
[nick]Victor Frankenstein[/nick][status]what Death can join together[/status][icon]https://i.imgur.com/psiEG1o.gif[/icon]

Отредактировано Dalamar Argent (2019-07-27 12:11:24)

+1

9

Мир давно не вызывает у него интереса. Дориану кажется, что он видел все возможное, что мог ему подарить этот век.
Он знает наизусть каждый лондонский притон, где курят опиум и пьют дешевый алкоголь. Он видел в лице каждого бродяги полное равнодушие к происходящему. Лишь бы дали еды, да оставили в покое. Наедине с этими грязными улицами. Им плевать, даже если под их самым носом Джек Потрошитель убивает очередную жертву.
Иногда ему кажется, что он - точь-в-точь как эти бродяги. Только одет лучше, недостатка в еде и деньгах не знает, да не стареет никогда.
Дориан видел парадный Лондон и видел его грязную изнанку. Когда-то ему было интересно попробовать все.
Теперь ему хочется найти в себе хоть какой-то интерес.

Дориан понимает, что не так давно его испытывал. Лили. Удивительно, что интерес может выжить всего лишь одна женщина. Не такая, как все. Брона Крофт была обыкновенной лондонской проституткой. Красивой, но без следов утонченной ухоженности, как светские дамы. У нее не было средств, необходимости и возможности. Но ей удалось сохранить себя.
Брона была как слегка увядший цветок, а кровавый кашель придавал ей очарования. Тогда этого хватило, чтобы удержать интерес Грея на пару часов. Тогда хватило, чтобы возбуждение было чуть более острым, чем обычно.
Тогда он держал ее в объятиях, а потом дал ей денег и только фотографии напоминали про этот необычный вечер. Дориан убрал их в ящик стола, чтобы достать лет через пятьдесят и вспомнить.
Сколько в Лондоне таких, как Брона? Великое множество. Просто на сеанс фотосъемки пришла именно она. Этим она и отличалась, если так подумать.

Он увидел ее снова. Она была другой, она представилась иначе. Ни следа не осталось от больной проститутки, но… Дориан узнал ее с первого взгляда. Тогда она и пробудила тот интерес.
Когда Лили ушла, закрыв за собой дверь, бессмертный Грей ощутил, как что-то умерло внутри. Он не вспоминает о ней специально, старается не думать. Не чувствовать этот кусок смерти в своей душе, потому что он вызывает дискомфорт и раздражает. Не те чувства, которые он хочет испытывать сейчас.
Потому что в нем отголоски боли, одиночества и других паршивых явлений, что делают его слабым.
Дориан ищет замену. Не самой Лили, вовсе нет. Дориан ищет замену тому интересу, стараясь найти что-то новое. Необычное. Теперь, когда он косится на Франкенштейна и изучает лорда Хайда, ему в голову приходит вполне логичный вопрос.
Кто сказал, что это нельзя найти в чем-то знакомом, что он не успел еще изучить? Дориан хватает за сегодняшний вечер, как утопающий за соломинку.
Гонит от себя эту мысль, потому что она тоже делает слабым. Но все же продолжает делать так. Подумает как следует потом. Наедине с собой в пустом доме.
Наверное, все же стоит нанять нового камердинера.
Дориан Грей привык рисковать. А что ему терять, по сути? От милого юноши, которого когда-то все знали, не осталось и следа. Когда он свернул не ту тропу?
Когда нож вонзился в грудь Бэзила? Когда он зашел в первый притон в своей жизни? Когда взял в руки ту самую книгу, что заставила не думать о последствиях?
Нет. Еще раньше. Когда поймал впервые взгляд Гарри и пожал ему руку в мастерской художника.
Дориан Грей не выбирал, судьба выбрала за него. Или Дьявол? Какая уже разница.
Все это привело к тому, как Грей скрывается ловко в жилых коридорах, куда гостям идти вовсе не положено.

Интересно было бы посмотреть на доктора Франкенштейна и дальше. Дориана он забавляет.
Может быть, Виктор и сам не в курсе, но у него огромная воля жизни. Он может сколько угодно смотреть перед собой пустым и равнодушным взглядом. Может накачиваться морфием хоть до икоты, разбавляя его алкоголем. Может бубнить, что жизнь не имеет смысла, а ему тут делать нечего. Только вот он лжет. В первую очередь - самому себе.
Словно пытается похоронить себя заживо, но каждый раз рефлекторно выкапывается из могилы. И ведь сам не в курсе, что с ним происходит.
Нет, изучать Виктора Франкенштейна совсем не интересно - он весь как на ладони. Дориан видел немало таких за свою уже долгую жизнь. А вот подтолкнуть его в нужном направлении и смотреть, как он меняется, как становится лучше нынешнего себя или, наоборот, катится по наклонной - это на самом деле интересно.
[Может быть, Дориан неосознанно мстит за то, что так давно поступили с ним. Только вот кому - непонятно. Ему никогда не приходило в голову обвинять Гарри во всем, что с ним случилось.]
Когда в безлюдном почти коридоре за своей спиной Дориан слышит торопливые шаги, он только коротко улыбается. И ни разу не удивлен.

Грей не сопротивляется, когда уже Виктор хватает его за плечо и разворачивает на сто восемьдесят градусов, заставляя смотреть на себя. Даже забавно, как они почти поменялись ролями.
Тут впору снисходительно улыбаться, зная, как доктора это взбесит, но именно в этот момент Дориан Грей предельно серьезен.
- Все в этом мире в какой-то степени развлечение, вы не знали? Мы рождаемся, проживаем жизнь и умираем, - только не он сам, но какое это имеет значение. - А все остальное время ищем, чем заполнить эту долгую жизнь, лишь бы не чувствовать скуку. Или вы считаете, что морфий лучше, чем гулять по коридорам?
Неосознанная шпилька, вряд ли принесет эффект как ушат ледяной воды на голову. Но попытаться стоит. Растрясти Франкенштейна будет приятным дополнением, сейчас Грея занимает совсем другое.
- Вы можете строить из себя добродетель сколько угодно, Виктор, взывая к моей совести. Но мы оба знаем, что это не так. Сэр Малькольм, с которым вы так дружны, знает ваш маленький секрет? - Дориан чуть ехидно улыбается, изучая выражение его лица. - Я так и думал. Поэтому, давайте договоримся. Или вы мне сейчас поможете, или не мешаете. Только сначала задайте себе вопрос. Вам действительно не интересно, что именно происходит с вашим другом и действительно ли вы не можете с этим ничего сделать?
Ответа он не дожидается. Слова для этого совсем не нужны. Дориан идет дальше по коридору. Ему нужна как минимум кабинет доктора Джекилла.
Он находит ее за углом. Дверь не заперта. Внутри письменный стол с кучей бумаг. Именно это и привлекает его первым делом.
Первая же тетрадь оказывается в его руках. Грей понимает, что чтение будет достаточно занимательным, даже если просматривать бегло.

+2

10

Можно было бы сказать, что у трех четвертей лондонцев нет проблемы скуки – у них есть проблема того, как не умереть каждый новый день этой самой проживаемой жизни. Можно было бы сказать, что морфий не спасает его от пустоты, а, наоборот, дарит ее, и, по крайней мере, от опиата нет вреда никому, кроме самого наркомана. Можно было бы разбить эти смехотворные сентенции в прах, однако Дориан Грей прав в одном: строить из себя добродетель и учить жизни Виктору явно не к лицу.

Сказать сэру Малькольму было бы все равно, что рассказать отцу. А Итан, лишь чудом не встретившийся с Лили и не узнавший в ней свою Брону, вероятно просто разорвал бы его на куски. Итан, вот у кого из них всегда была здоровая мораль – мораль человека, который никогда не совершил бы научного прорыва, но зато остался бы… человеком.

Зато знает Дориан, и уже не первую минуту Виктору кажется, что он – еще один из рожденных в формалине и электричестве экспериментов, вышедших из-под его контроля, но не из-под его ответственности. Ему не хочется нести ответственность больше ни за что, но какой выход здесь есть? «Не мешать», чтобы потом его смел снежный ком, разросшийся из этой встречи? Ведь кто может сказать, на что именно нацелено любопытство Грея в отношении Хайда? Может быть, интереснее всего ему будет проверить, насколько далеко тот сумеет зайти в своих зверствах, и оказать свою посильную меценатскую помощь?

Это практически астрономический феномен. Сам по себе Дориан Грей, Виктор убеждается в этом с каждым его словом, не представляет собой ровным счетом ничего; но любой, кто попадает в сферу его притяжения, застревает в его меду, хочет того или нет. Правда, то, в чем застрял сам Виктор, отнюдь не кажется сладким.

- Мне не интересно, - кидает он вслед. - Я знаю, что с ним. Возможно ли ему помочь – уже другой вопрос, - тише и самому себе бормочет он через секунду, когда ручка двери легко поддается.

Генри никогда бы не оставил рабочее место и тем более записи без нескольких замков. Жизнь научила его скрытности. А вот лорд Хайд, как видно, более самоуверенно беспечен.

Доктор Франкенштейн – не лучший напарник в преступлении: его руки дрожат, когда он зажигает керосиновую лампу, разогнавшую густую зимнюю тьму по шагреневой стенной обивке. Но это дрожь нездоровья и расшатанных нервов, а не ужаса перед нарушением приватности. Погружение в чужие рабочие заметки для него ничем не отличается от погружения в чужие внутренности, если того требуют медицинские показания, он не видит в этом ничего аморального. Иронично то, что, не встреть он сегодня Грея, он все равно скорее всего окончил бы вечер здесь. Разумеется, Хайд не станет хранить в кабинете образцы, но здесь могут быть формулы, а они Виктору и нужны. Он слабо представляет, как разберется в них и где должен искать ошибку, но у него есть фора: он знает, что эта ошибка есть. Взгляд, лишенный узнавания, зверь, глядящий из каркаса человека. Что же вы сделали, доктор Джекилл?

Еще один пункт в пользу того, что «помощник» из Виктора никудышный – убедившись, что спугнутая парочка ретировалась из коридора, и притворив дверь, он не остается у нее, а принимается перебирать бумаги по ящикам стола. Обширная переписка новоявленного лорда его не интересует, он ищет нелинованные записные книжки в дешевых переплетах – такие, какие они могли позволить себе в юности (он более чем уверен, что все самое важное Генри по-прежнему хранит в них, потому что сам делает так же). Его не перестает лихорадить; ледяной пот щиплет глаза, и, выпрямившись, чтобы вытереть его тыльной стороной ладони, Франкенштейн тратит несколько мгновений, чтобы заглянуть Дориану через плечо.

То, что он держит в руках – личный дневник.

«5 ноября.
Гнев не оставляет даже моих снов. Зверь стережет меня в зеркале поутру. Я постепенно утрачиваю связь с моим первым и лучшим «Я» и мало-помалу начинаю полностью сливаться со второй и худшей частью моего существа.
Я знаю, что должен выбрать между ними раз и навсегда. Мой труд вел меня к этому долгие годы. Сыворотка стабильна, ни один из подопытных образцов не выказывает признаков регресса. Успех абсолютен, и я вижу, как утрутся ублюдки из Королевского Общества, когда я представлю результаты. Однако ждать дальше невозможно, борьба меня измотала. Просить В. – ни за что, препарат введет один из моих ангелов. Двойная дозировка гарантирует мне вхождение в их сонм, а последние усовершенствования в формуле сохранят все воспоминания, лишив их своей ядовитой силы. Я стану Гавриилом, что несет благую весть. Радуйтесь!».

«6 ноября.
Я никогда не ощущал подобного мира в своей душе. Я простил отца. Он был всего лишь человеком, взращенным своим собственным жестоким временем. У него не было того, чем вскоре с моей помощью смогут обладать все».

«13 ноября.
Некоторые странности в поведении и показателях у привитых. Думаю, что нет поводов для беспокойства, но все же стоит отыскать наше первое «создание», мистера Бальфора. Он был выписан неделю назад и получил работу согласно его желанию служить короне».

«16 ноября.
Найти Бальфора не удалось. В последние трое суток сплю положенное количество времени, но чувствую постоянную усталость. Кажется, сегодня днем я уснул прямо в разгар обустройства в особняке, но, к счастью, никто из слуг этого не заметил».

«21 ноября.
Время пропадает из моей жизни часами. Я очнулся в ужасном месте, лишенный малейшего представления, как туда попал. Я боюсь, что…»

У этой записи нет продолжения: она обрывается на полуфразе, а два следующих листа вырваны из тетради с корнем. На пустой странице после оторванных значится только одна запись, сделанная без даты и резко отличающимся, грубо размашистым почерком:

«ПРЕКРАТИ ПРЯТАТЬ ДЕНЬГИ, ИНАЧЕ НЕ ВЫЙДЕШЬ БОЛЬШЕ ВООБЩЕ».

От этой записи у Виктора, хотя он и говорил, что уже это знает, всё леденеет внутри. Только через несколько секунд он понимает, что это не удары собственного сердца так гулко отдаются у него в ушах – это звучат приближающиеся шаги снаружи.

- Дьявол! – шепотом чертыхается он, вскинув воспаленный взгляд на Дориана. Если их здесь увидят…
[nick]Victor Frankenstein[/nick][status]what Death can join together[/status][icon]https://i.imgur.com/psiEG1o.gif[/icon]

+2

11

Упрямство доктора ему импонирует. Оно интригует, оно притягивает. Его хочется сломать. Взять в руки, скомкать, как бумагу и разбить об пол вдребезги.
Франкенштейн на нем, кажется, фукнционирует.
Дориан знает - у него ничего нет. Все, что имеет доктор - его талант и его упрямство.
У Виктора Франкенштейна нет денег, нет приличного жилья, нет ничего. И даже друзей, наверняка.
У Дориана тоже нет друзей.
Может быть, все дело в этом. Они в этом коридоре, как какие-нибудь воры, проникли туда, куда заходить гостям не положено. Доказывают друг другу свою правоту, не могут прийти к общей точки зрения.
Почему-то Дориану кажется, что это вопрос времени. Но сейчас он не акцентирует внимание на подобном.
Только легкая ухмылка, которую Франкенштейн не видит. Если вам не интересно, доктор, почему же вы идете следом?
Грей решает держать это при себе. Если Виктор так хочет оставить за собой последнее слово - пусть. Не так уж много у него удовольствия, кроме морфия.

Есть в нем кое-что, заметное невооруженным глазом. В этом они похожи. Им обоим нужна цель. Самая настоящая, способная увлечь. Дориану подойдет все, что угодно.
Он цепляется за все подряд, когда перепробовал в жизни слишком много. Он цепляется за кого угодно, после того, как ушла Лили.
Сначала было настолько паршиво, что Грей никого не хотел видеть. Остался один в своем огромном, обставленном дорогой мебелью, доме и слушал тишину. Даже пластинки возле граммофона покрылись пылью - Дориану надоела музыка.
Он почти не выходил из дома, игнорируя почту, и воздух разрезал только сигаретный дым, что висел под потолком. Камендинера у Грея нет уже давно и окна он открыл сам. Позже, когда слышать стало слишком тяжело.
Сегодня он впервые вышел в свет с тех самых пор, когда за ней закрылась дверь. До этого он был только на могиле мисс Айвз.
Дориан ищет способ сбежать от реальности, что засасывает его в водоворот скуки. А чего ищет Виктор Франкенштейн?

Но он идет за ним, даже первым открывает дверь. В комнате все выглядит достаточно… обычно. Как рабочее место, хозяин которого вышел буквально на пять минут. Грей про себя отмечает, что, видимо, лорд Хайд изучал что-то прямо перед приходом гостей.
Дориан понимает, что таким тот раньше не был. Особенно это видно по его дневнику.
Краем глаза он замечает Виктора, что заглядывает ему через плечо и читает текст. Интересно.
И даже очень.

Генри Джекилл, лорд Хайд одержим гневом. Старается укротить его внутри себя, но что-то определенно идет не так. Дориан улыбается. Попытки подавить часть личности порождают внутри него вторую.
- Мне нравится, что наука не стоит на месте и определенно преподносит сюрпризы, - чуть насмешливо, и скорее самому себе, чем своему спутнику.
Это действительно так. Раньше он не сталкивался с таким.

Сначала Лондон привлекал своей мистикой. Ванесса, внутри которой жило другое существо, что Дориан разбудил поневоле, будучи впечатленным еще тем спиритическим сеансом.
Тогда он стоял под дождем, не обращая внимания на струи дождя, что заливали его дорогой костюм и стекали с волос. Смотрел, как Ванесса оседлала какого-то бродягу, с каким-то звериным отчаянием его трахая, как изголодавшаяся нимфоманка.
Именно это его и привлекло. Именно тот факт, что они с ней тогда не закончили. И то, как мисс Айвз отвергла его. Она была первой. Лили - второй.

Но за мистикой города скрывается и кое-что другое, более прозаичное.
Виктор Франкенштейн воскресил мертвых. Дико звучит? Пожалуй. Только Дориан видел краем глаза. Ничего сверхъестественного в этом нет. Всего лишь нужные знания. Виктор выглядит обычным парнем, каких в этом городе тысячи. Но кто скрывается внутри него, способный на такое?
То же самое и с доктором Джекиллом. Все его безумие, все его проблемы - в этом дневнике. То, что они прочитали, уже хватает, чтобы это понять.
И Франкенштейн…
- Вы знаете, говорите?..
Немного озадаченно, но вместо ответа Дориан слышит ругательства. И шаги, разумеется, тоже.

Реагирует он быстро. Прижимает палец к губам, глядя на доктора. Аккуратно берет его за предплечье, заводя за портьеру возле окна. Она большая, широкая и сумела укрыть двоих. Немного тесно, но потерпеть можно.
Шаги приближаются к двери. Дориан слышит скрип. Кто-то, очевидно, замер на пороге.
Затем дверь закрылась и в замке повернулся ключ. Теперь Грей едва сдерживается, чтобы не выругаться самому. Нельзя сейчас шуметь.
Все еще удерживает Виктора и качает головой. Нужно убедиться, что неожиданный визитер действительно ушел.
И только потом попробовать выбраться отсюда.

Через дверь теперь не получится. Выждав несколько минут, Грей критически оглядывает окно, едва покинул укрытие.
- Хм. Боюсь, что для нас вечеринка окончена, доктор, - Дориан качает головой, и потом открывает окно. Придется выбираться как можно более бесшумно. - Сомневаюсь, что лорду Хайду понравится, если он узнает, кто побывал в его кабинете.
Речь не только о Викторе. Сам Грей предпочел бы оставить это своей тайной от хозяина дома. Только вот их таких сейчас двое. Удивительно.

Через окно вылезать оказалось несложно. В саду, слева от них, за кустарников были люди.
Как раз возле выхода.
Справа кто-то шел.
Если их тут увидят, хоть кто-нибудь, выкрутиться будет сложнее.

Некогда раздумывать. Дориан вновь хватает Франкенштейна за руку и они отходят в тень. Охрана лорда Хайда проходит мимо, а когда они исчезают с поля зрения, им приходится бежать в ту же сторону. Парадных ворот нет, но где-то должен быть выход для прислуги.
Они бегут, стараясь больше не попасться никому на глаза, чтобы не учуяли еще и собаки, чей лай слышится неподалеку.
Возле нужной калитки нет никого. Дориан открывает ее, буквально выпихивает доктора, а сам выходит моментально следом, закрывая ее за ними.
Стоит пробежать несколько улиц, а потом остановиться возле дороги.
Грей поднимает руку, увидев приближающийся кэб. Тот моментально останавливается.
- Если у вас есть какие-нибудь нравоучения, вы можете их озвучить примерно через час.
Хотел бы Дориан, чтобы его голос звучал непринужденно, но даже он запыхался от бега. Машинально приглаживает встрепанные волосы, глядя на спутника, что сидит напротив.
- Кажется, вам интересно изучить его весь?
Из кармана смокинга он достает дневник. Тот самый, который они читали перед тем, как спрятаться за портьеру.

+2

12

Когда месяцы подряд вы выходите из дома только до знакомого аптекаря и обратно, на продавленный топчан, заваленный книгами, ваши детские комплексы по поводу собственного слабосилия, замаскированные под ядовитое раздражение старшими тупоголовыми братьями, отступают далеко на нерелевантный план. Всё познается в сравнении, и то, что так ненадежно и зыбко пытался заглушить морфий, вытеснило практически все воспоминания о своей анемии, дистонии и неудержимом отвращении перед подвижными играми, традиционной лисьей охотой и классической борьбой. Что и говорить, Виктор всегда был слабаком. Он может работать в операционной сутки напролет без отдыха, введя себя в трансовое состояние, в котором не остается ничего, кроме его воли и разума, однако стоит чему-то в реальном мире потребовать от него скорости реакции или решительных физических действий, и - можно только надеяться, что рядом окажется Итан Чендлер, который всё сделает за него.

Как и обычно, Виктор впадает в ступор, и, как и обычно, чужая реакция оказывается лучше. От Дориана ожидается, что он заболтает любого вошедшего до смерти, или, по крайней мере, тяжелого постокитального состояния - в этом его стиль; однако он опять идет поперек всех ожиданий. Бедолага и впрямь должно быть весь извелся от скуки, успевает мелькнуть саркастическая мысль, куда более быстрая, чем импульсы, управляющие телом. Но это однозначно лучше, чем быть обнаруженным. Он ничего уже не понимает, но это лучше. Он полностью передает контроль, позволяя пихнуть себя за штору как школьника, прячущегося от учителя, и заставить себя в полной мере оценить рисунок на шелковом шейном платке, надушенным чем-то похожим на бергамот. Он как сумасшедший лезет из окна (он в жизни не вылезал из чужих окон; если бы кабинет не располагался на первом этаже, ему бы точно пришел конец) и продирается сквозь ветви кустов, как будто позади него все демоны Бедлама. К минуте, когда Грей ловит извозчика, у того слегка растрепывается прическа, а вот Виктору кажется, что у него просто сгорели все легкие. Повалившись на сидение напротив, он хватает ртом воздух, но еще больше минуты не чувствует, что вдыхает. Сердце колотится у него в голове. Чтобы придумать какое-нибудь нравоучение, ему явно нужно больше времени, чем час.

Подняв наконец взгляд, он почти что кривовато усмехается Дориану - так, как нельзя не усмехнуться, когда вы вместе десять минут убегали от слуг и собак. Но его намечающаяся улыбка человека, который, в общем-то, и не умеет улыбаться, осекается сразу, как только он видит в руках собеседника дневник.

 - Вы идиот или все-таки ненавидите меня? - сипло и совершенно обессиленно выдыхает Виктор. - Он ведь видел меня в зале. Даже если он меня не узнал - слуги ему доложат. И уж вдвоем-то они сложат два и два... Давно в моем доме не было монстров, которые пришли со мной разобраться!

Скользкое прикосновение ладони Калибана, размазывающего по его лицу кровь Протея, который лежит на полу мясным мешком, лишенным искры. Оголенный провод под напряжением, искрящий у самых его глаз. Трое мертвых детей, призраки неспокойной совести, окружившие постель. Теперь ко всем мучителям присоединится еще Генри. Он ведь обещал показать, на что способен. Самое время.

Доктор Франкенштейн смотрит на эту тетрадь - ему и впрямь стоило бы прочитать ее до конца, возможно, где-то в ее недрах все-таки есть формулы, - и на него накатывает полное гротескное отчаяние. Оно даже не связано с тем, что отныне каждая ночь обещает быть для него сюрпризом. Нет, это полное осознание того, что он увидел и прочел сегодня. Конечно, он догадывался, даже знал. Но, оказывается, знать можно по-разному. 

Генри, его последнего друга, - единственного, кто знал его и мог выносить, - больше нет. Есть только двое в его теле, ангел и демон, и ангел с каждым днём становится всё беспомощнее, потому что так устроена суть вещей. Ангелам неоткуда черпать ресурсы. Демонам - всегда есть.

Плечи Виктора вздрагивают; он беззвучно и бесслезно всхлипывает, и его рука сама собой тянется во внутренний карман сюртука, чтобы достать плоский металлический футляр. Кэб подскакивает на колдобине в мостовой, но он давно уже приспособлен к любым условиям инъекций. Чужое же присутствие и вовсе никогда его не смущало.

 - Вас угостить? - без выражения интересуется он, закатывая рукав и перетягивая предплечье трубкой. - Игла одна, но не думаю, чтобы вы боялись заражения. Куда вы велели ехать? Пусть остановит в районе морга, думаю, меня пустят на ночь...

Ровного участка дороги в несколько метров хватает, чтобы попасть в распухшую исколотую вену. Вот и всё (только - абсолютно не всё). Но к черту этого дьявола напротив и все его подначки. Он так устал.

Отредактировано Victor Frankenstein (2019-08-28 14:04:22)

+2

13

Дыхание выравнивается медленно, сердце стучит как бешеное. Дориан не помнит, когда он бегал в последний раз.
Когда понимал, что он может быть вот-вот обнаруженным. Что это может грозить ему последствиями. Теми, которые ему определенно не понравятся.
Вряд ли его так просто убить. Грей уверен, что все это как-то связано с его портретом. Не зря он принимает на себя все его грехи, все раны, все пороки.
Портрет стареет, а сам Грей - ни капли. С того самого дня, как он смотрел в мастерской Бэзила на его великолепную работу, желая оставаться таким навсегда, он не изменился ни на йоту.
Может быть, его жизнь зависит от портрета. Впервые к нему пришла эта мысль, когда Дориан принял решение его разрезать.
Он не смог. Отложил нож, снова накрыл его тканью, развернулся и вышел из старой детской.
А потом смеялся. Долго и громко. Каким же он был идиотом. Даже если бы Джеймс Вейн хотел бы его убить - он ничего не мог бы сделать. Никакое оружие не причинит Дориану вреда, пока его портрет в порядке.
Дориан зря боялся. Ему ничего не угрожало.

Грей смотрит на своего визави, пока кэб несет их по улицам Лондона. Доктор выглядит гораздо хуже него самого. Он устал, он запыхался. Отравленному морфием организму не пошел на пользу столь напряженный бег.
Дориану даже почти его жаль. Виктор все еще пытается загнать себя в могилу. Но смерть не принимает и его. Почему же?
Именно Франкенштейн бросил ей вызов, когда принялся воскрешать мертвых. Когда вернул к жизни тех, кого пора было хоронить.
Лили - именно его творение. Это Франкенштейн вдохнул жизнь в уничтоженный чахоткой организм, подарил ей вторую жизнь.
Это ей и вскружило голову. Она сильнее физически, чем любая женщина, выносливее и пули не берут ее тоже.
Она решила, что может все. В том числе и изменить мир, который к этому совсем не готов. Дориан Грей знает, на что способны разъяренные и обиженные женщины.
Только Лили бежит куда-то, ищет что-то… Много лет пройдет, прежде чем она поймет, какова цена за бессмертие.
Дориан понял уже давно. И все равно не готов с ним расставаться. За все ведь надо платить. За красивое лицо, за крепкий и нестареющий организм, за богатство.
Его цена - душа. Дориан понимает, что внутри у него пустота. А все, что с ним происходит - лишь попытки ее заполнить.
От этого страдают другие, верно? Увы, но ему все равно.

- Вы боитесь? - Грей только прищурился, склоняя голову набок. Конечно, боится. Последствий, пострадать. Удивительно, он накачивал себя наркотиками, медленно убивая, но стоит угрозе обещать более быструю смерть, и Франкенштейн уже нервничает.
- Я бы сказал, что мне плевать на вас, но это не совсем так. Видите ли, доктор, вы правы. Мне нечем заняться. Я ищу развлечений. Это все может стать именно таким. Я повидал все, что только мог. В том числе и таких бедолаг, что подобным образом гробили свой организм. Вечеринки, балы, это все уже я видел. Даже те, которые превращались из культурного мероприятия в самую настоящую вакханалию или нечто, похожее на круг Ада. Скажу вам, на таких было гораздо веселее. Только ненадолго. Личность доктора Джекилла мне интересна. Что до вас… Вы можете стать неплохим компаньоном в этом деле. Конечно, вы не согласитесь. Но что, если мне есть, что вам предложить? Например, отсутствие поводов для страха и прикрытую спину от лорда Хайда, когда он поймет, кто мог украсть его дневник - вы, я или мы оба, что вероятнее. Если он поймет. Вы ведь его совсем не знаете. Не знаете ту личность, в которую превратился ваш друг. Кстати, вряд ли он ведет дневник. Поэтому придется изучать записи доктора Джекилла

Дориан замолкает, постучав по обложке дневника. Если бы Франкенштейн его спросил, зачем он вообще его взял, Грей бы не нашелся с ответом. Он поддался. Импульсу, мимолетному желанию. Не так уж часто они у него и возникали, поэтому Дориан их не подавлял в себе. Может быть, это поможет ему найти свой путь к себе самому, к тому, кем он стал, понять себя.
Вот почему ему нужен доктор Джекилл. Он много знает о человеческом сознании. С таким-то багажом в голове. Но Грей не будет торопиться. Сначала он посмотрит на лорда Хайда.

Шприц в руке Виктора заставляет его поморщиться, кэб как раз сбавляет ход. Дориан наклоняется, решительно забирая эту отраву.
- Если у вас есть какие-то условия, то говорите. У меня одно. От этого вот… - демонстрирует шприц, с силой сжимая кулак. Хрупкое стекло моментально расказывается в его руке. Морфий разливается по ладони, перемешиваясь с кровью из ранок. Дориан стряхивает все на пол кэба, достает платок и вытирает ладонь. Ранки заживут, как только он будет дома, рядом с портретом. Но Франкенштейн об это не знает. - … придется отказаться. Если вы так хотите убить себя, эффективнее будет броситься с моста под поезд. Но я бы не советовал. Мы приехали.
Кэб останавливается прямо у дверей Дориана. Он выходит первым, открывает дверь. Оборачивается к Виктору, приглашая кивком его зайти внутрь.

+2

14

Когда временное облегчение не сходит с кончика иглы, а пропадает втуне, с хрустом стекла раздавленное в чужой ладони, Виктор на секунду задыхается от ярости – но потом его вдруг разбирает беззвучный, почти истерический смех.

- Последним, кто требовал от меня завязать, был Генри, - бормочет он в объяснение. Вот, оказывается, самые нравственные и заботливые люди в его жизни.

Речь Дориана Грея настойчиво вклинивается в его мозг, желающий не думать, а наконец забыться в наркотическом омуте и отдохнуть. В ней слышен возраст, которого нет на гладком юном лице, и нарочитая циническая простота мотивов, но в первый раз за сегодняшний вечер доктор Франкенштейн слышит в его словах нечто по-настоящему человеческое. Одиночество. Если подумать, кого он до сих пор возводил в ранг своих лучших «развлечений»? Ванесса с ее проклятьем магнита для всех сил Ада. Лили, выдернутая из могилы в вечность. Обе – сверхсущества ницшеанского толка. Он не искал в них способа скрасить досуг – он искал кого-то, похожего на себя. Спутника, такого, как требовал от своего создателя Калибан. Ничто не ново под луной.

Вряд ли он ждет от личности доктора Джекилла того же самого. Но он явно заворожен тайнами сознания, в которых Генри заблудился без возврата, и Виктор начинает думать, что он надеется найти в этих загадках что-то лично для себя. Не просто веселья ради выпустить чудовище на ночную охоту, а понять некую истину. Это… почти похоже на цель.

Кроме того, Грей богат. Если прекратить жалеть себя, забившись в дыру и ожидая визита бывшего друга, и попытаться сделать что-то, чтобы помочь ему, или хотя бы тем из подопытных образцов, кто еще жив, понадобятся ресурсы. Просить их у сэра Малкольма Виктор больше не собирается, а вот Дориан явно готов швырять фунты направо и налево. Ну что, идти с ним, или броситься под поезд?..

Доктор Франкенштейн решается. Пока Дориан весьма кстати собственноручно (и где, интересно, вся прислуга?) открывает дверь бесконечно длинного белого особняка, он наклоняется, подбирает с пола кэба окровавленный осколок стекла и быстро закрывает его в футляре из-под шприца. На эту кровь явно следует позже взглянуть под микроскопом.

Внутри особняка, который Виктор оба раза видел наводненным народом, стоит пустота и тишина, сравнимая с моргом, куда он планировал поехать на ночь чуть раньше. Разве что в воздухе стоит запах не формалина, а пыли, лежащей на засохших в вазе розах. Единственный источник света теплится в знакомом направлении – это горит не потушенная газовая лампа в портретном зале. Виктор вспоминает о том, как со стен в молчании и неподвижности смотрят в центр зала сотни мертвых людей, и ежится – но не от того, что это его пугает, а оттого, что его жар перешел в озноб. Зря Грей так эффектно и так не вовремя решил приобщить его к концепции «мое тело – мой храм». Ломка вовсе не делает его более приятным и интересным собеседником.

- Мизантропия? – на ходу зябко обняв себя за плечи и стараясь не стучать зубами, он кивает на уходящую вдаль темную анфиладу комнат. Почти не верится, что такой дом может существовать без штата слуг, к приходу хозяина зажигающих повсюду свет, накрывающих на стол, и выносящих гостей после слишком оживленных вечеров. Было время, он по целым ночам напролет просиживал на скамейке напротив окон первого этажа, и видел, как работает этот организм.

Было время, он ненавидел это место всеми фибрами души. Теперь это чувство выгорело вместе с первой, и, надо думать, последней его любовью.

С отголосками невесть из каких внутренних ресурсов берущегося любопытства Виктор косится на ладонь товарища по сегодняшним приключениям: он ждет, как именно сработает регенерация. Она срабатывает, когда они входят в зал: в одну секунду царапины есть, еще через две – их просто нет. Поразительно.

- Что вы знаете о нейрохимии? – помедлив некоторое время, Виктор все же опускается на кушетку, официально признавая себя гостем дома. Сжавшись в ее углу, он остервенело проводит рукой по лицу и трет переносицу, пытаясь удерживать себя в чувствах и говорить связно. – Как вы изволили выразиться, наука не стоит на месте. То, что мы ищем в этом дневнике – не история человека, который сам свел себя с ума, а вполне реальная ошибка в реальных расчетах. Думаю, она существовала еще на ранних стадиях экспериментов с сывороткой, поскольку и новости в газете, и запись про Бальфора свидетельствуют, что с испытуемыми тоже начало что-то происходить. Однако, учитывая, что Генри ввел себе двойную дозу, на него это должно было подействовать в два раза быстрее и в два раза сильнее… Ну, пролистайте, есть там формулы или нет?..

+1

15

Конечно же, Виктор Франкенштейн покидает кэб и идет за ним. Дориан никак не реагирует на это, распахнув дверь шире.
Это было ожидаемо.
Такие люди, как Виктор, слишком сильно цепляются за свою гордость. Но стоит надавить в нужном месте, сказать им слова, которые не сказал бы больше никто, поставить их в неожиданное положение - и гордость улетает куда-нибудь далеко. А люди начинают делать нужные ему вещи.
Дориан Грей вовсе не манипулирует доктором Франкенштейном. Ему даже все равно, сдохни тот где-нибудь под забором от передоза морфия.
Но живым и в твердом уме он гораздо полезнее, чем мертвым.
Виктор все еще молод, он еще не познал жизнь так, как познал ее Дориан. Да что там говорить, у него и женщина была всего одна, и та не так давно.
Он может изменить этот мир, если в нем проснется такое желание. Наука нужна этому миру. И такие люди, как Виктор и Генри.
Дориану все еще скучно. Он ищет какой-то толчок, что заставит его вновь заинтересоваться этим миром. Слишком мало осталось неисследованным. Кстати, медицина и психиатрия раньше не слишком его касалась.
На первое время уж точно сойдет.

- А теперь вас об этом прошу я, - он отвечает на комментарий Виктора, закрывая за ними дверь. Здесь, в его присутствии, дом кажется более живым, чем обычно.
Точнее, не таким мертвым.
Дориан зажигает свет в коридоре собственноручно. Может быть, камендинера правда следует нанять. Ему приходилось каждого отправлять в отставку. Слишком уж они были умны (а идиотов на работу брать чревато последствиями), не могли не заметить, как не стареет их наниматель, пока их лица покрываются морщинами.

Конечно, Виктор заметил отсутствие прислуги. Дориан обращает внимание, как он удивленно оглядывает холл и портретный зал.
Видит, что ему неуютно. Грей понимает, что им нужно больше света. Поэтому и зажигает все свечи в зале, впуская в свой дом свет и тепло.
Он мог часами разглядывать в темноте портреты - мертвые, невыразительные, как он сам. Спрашивать себя бесконечно о том, было бы для него лучше, будь он таким же.
Так ведь и должно быть. Любой портрет обязан пережить того, кто на нем изображен.
Пока живой человек стареет, умирает и гниет в земле до праха, его портрет не меняется. У Дориана все оказалось наоборот. Может быть, если бы его жизнь не изменилась в тот самый день, сейчас на его портрет смотрели бы его потомки. Возможно, даже восхищались бы его красотой.
Этот портрет не дозволено видеть никому. Кроме него самого. Он видит, насколько сильно тот изменился, а сам Грей не меняется никогда.

Он видит другой взгляд Виктора - на его ладонь. Рана зажила, будто бы ее и не было. Дориану вовсе не обязательно смотреть на портрет, чтобы это случилось. Ему нравился сам процесс.
Как с его тела исчезает след и тут же появляется на его двойнике. А ведь когда-то его это пугало.
Может быть, он правда давно уже мертв.

- Не успел набрать новый штат, - в ответ на вопрос о мизантропии Грей лишь отмахивается первым попавшимся ответом. Тем более, что это действительно правда. В некотором роде.
На самом деле, Дориан еще не успел позаботиться о новой прислуге. Он распустил их перед тем, как Лили поселилась у него. Им хотелось делить общую вечность, чтобы никто не мешал. Они танцевали, пили бренди и занимались любовью, пока не стали спасать несчастных девочек.
Лучше бы они и не начинали.
Когда Лили ушла, Дориан не стал нанимать новых слуг. Думал, что это всегда успеется. Сначала ему хотелось побыть одному.
Потом постепенно мысль приходила ему в голову, когда он начал выходить из дома. А потом он получил приглашение лорда Хайда. Так что Виктору он сказал правду, не раскрывая душу.
К этому Грей еще не готов. Да и какое это имеет отношение к их делу?

- Могу предложить вам чай, если хотите.
Дориан видит, в каком состоянии Франкенштейн после морфия. Ломка, слабая, но все-таки есть. Потом пройдет, но пока он выглядит не очень хорошо. Видимо, чувствует себя также. Тем не менее, пока не получив утвердительный ответ, Грей садится на другую кушетку, напротив, глядя на своего собеседника. Фрак остается висеть на спинке стула, на хозяине дома рубашка и галстук-бабочка. Одним движением Дориан ослабляет узел на шее. Он не слишком-то любит эту парадную одежду.
- То есть, безумие вызвано искусственным путем и это вышло из-под контроля? Интересно. Я так понимаю, доктор Джекилл не разработал сыворотку обратного действия или… Или не хочет ее вкалывать. Может быть, ему удобно быть Хайдом.
Дориан листает дневник. Формул много. Некоторые зачеркнуты, напротив одной из них написано “НЕТ!!!” крупными буквами и с сильным нажимом. Чернила растеклись по листу, прежде чем засохнуть и край формулы смазан.
- Что думаете?
Грей протянул Виктору дневник, раскрытый на этой странице. Это “Нет” может означать все, что угодно. От неправильного сочетания до нежелания Хайда “умирать” внутри Генри Джекилла.

+1

16

- Вряд ли приходится говорить об антидоте, - желчно усмехается в лица глядящим на него портретам доктор Франкенштейн. – Генри хотел вылечить всех, а не вылечить и в случае чего откатить обратно. Вспомните тот вечер, когда мы с вами привезли Лили. Вы были в нашей лаборатории в Бедламе. Весь зал, который вы видели – это один большой химический перегонный аппарат, плюс мои собственные гальванические наработки с электрическим током. Изначально сыворотка работала только очень ограниченное количество времени, и моя задача состояла именно в том, чтобы сделать эффект необратимым – чего я, разумеется, добился, - он хмыкает еще более сардонически. – Слава Парацельсу, что Лили не был введен препарат. Она и без того была слишком повреждена и слишком сильна – сложно представить, что еще могло бы с ней случиться.

Он понимает, что впервые – от усталости ли, или от отупения чувств, или потому, что от ломки просто заговаривается, - говорит о Лили свободно, и притом с кем?.. Дориан сдал ее ему, как только она стала ему неудобна, так легко, как даже старые газеты не выбрасывают. Тогда Виктору не было дела ни до чего, кроме вожделенной цели, и он даже не подумал оскорбиться этой вопиющей бессердечности (да и с чего бы ему было оскорбляться?). Однако сейчас он смотрит на пустой омертвевший дом и понимает, что, возможно, расставание с Лили далось Дориану тяжелее, чем он показал. Вряд ли для него с ней ушла любовь, которая агонизировала в самом Викторе. Грей скорее потерял очередную надежду.

Странным образом он начинает его понимать… даже без вскрытия.

- Так вот, что касается антидота, - с усилием сфокусировавшись, возвращается он к теме. – Если Генри осознает свое положение в данный момент, то он, конечно, мог начать его разрабатывать, но последние страницы в дневнике вырваны, и всё это уже область домыслов. Я не думаю, что он справится. В схватке ангелов и демонов ангелы победили только один раз, да и то только потому, что бились тогда еще с другими ангелами. 

Упрямо трясущейся, как у пропойцы, рукой, он берет у своего сомнительного (а разве в конечном счете они бывают другими?) союзника дневник. На секунду их ладони в пятне света оказываются рядом, и в докторе начинают просыпаться какие-то отголоски чувства стыда за свое опустившееся состояние и грязь под ногтями. Это скорее атавизм родом из социума и аристократического детства – разумом он помнит, что все это бесполезно. Он уже завязывал с морфием, и соблюдал повышенную норму белка, и так далее, и тому подобное. И к чему это привело, кроме еще одного выпущенного на свободу монстра?

Нет, он не собирается брать на себя вину еще и за это. Но взять ответственность – должен.

Формулы тем временем пляшут перед его глазами причудливый танец. С тем же успехом можно пытаться вникнуть в греческий язык после десяти лет отсутствия практики и наличия бренди. Виктор разбирает отдельные элементы и даже части фраз, но все это не складывается для него в полные абзацы. Он только раздражается.

- Ничего не думаю, - отрезает он, хотя сам две минуты назад призывал Дориана искать формулы. – Я хирург, а не химик, а это может быть всё, что угодно. Конечно, с этой зацепки надо начинать… Если бы был толковый консультант… Мари Кюри бы подошла, но у нее семестр в Сорбонне… В любом случае, в отсутствие Джекилла придется работать от общего к частному. Понадобится образец сыворотки. И лаборатория. И подопытный, которого я мог бы осмотреть и изучить…

Осознав, что скатывается в бессвязное бормотание, Франкенштейн перестает компульсивно листать страницы и поднимает на Дориана взгляд.

- Вам еще не скучно? – с некоторым вызовом интересуется он. – В любом случае, пока вы не совсем заскучали, да, предложите мне чай. Спасибо, - добавляет за него неистребимое воспитание.

Вопрос отсутствия слуг все еще беспокоит его воображение. Например, невозможно представить, чтобы Грей сам своими руками готовил еду (и прозаически выбрасывал мусор). Питается по ресторанам? Или не ест вообще? Требуется ли ему пища, чтобы поддерживать способность к регенерации, или его организм не нуждается в ней вовсе? И если нет, то что тогда ему требуется? Потому что ведь что-то должно, таковы законы природы даже для неестественных существ… Ох, Виктор. Остановись.

+1

17

Дориан не курил слишком давно.
Когда-то изящные сигареты с дорогим табаком, обернутым в качественную папиросную бумагу, заканчивались слишком быстро. В те дни и ночи, когда вино в этом доме лилось рекой, когда слуги не успевали приносить новые ящики, дым тоже висел коромыслом.
Потом это все пропало. Когда постоянная разгульная жизнь надоела или ее следовало разнообразить.
Сигареты остались. Лежат в портсигаре рядом с граммофоном. Дориан не помнит, когда брал его в руки в последний раз. Кажется, на нем даже пыль, потому что слуг этот дом не видел пару месяцев.
Он не брезговал услугами приходящих уборщиц, иногда. Примерно раз в неделю в его дома появлялся чужой человек, чтобы этот дом не напоминал огромный склеп.
Они - как призраки, безмолвные, что делают свое дело и исчезают на закате. Дориан их почти и не замечал.

Сейчас, когда его стараниями на столе между ним и Виктором уже стоял поднос с чайником и двумя кружками, Дориан все же потянулся к портсигару.
Доктора Франкенштейна он слушает внимательно, не позволяя себе никаких комментариев. Тот, кажется, еще не совсем отошел от морфия, но говорит уверенно. Всегда приятно наблюдать за человеком в его естественной стихии.
Для Виктора это медицина, любая его разновидность. Дориан подмечает про себя - не оставлять его без дела. Почти никогда. Не считая перерывов на сон и обед. Хотя бы первое время, пока он окончательно не забудет про поганый наркотик.
Виктор Франкенштейн может катиться в пропасть по своему собственному выбору, но не тогда, когда он ему нужен.

Сейчас закурить хочется нестерпимо. Лили - имя, что отдается внутри глухой болью с легким привкусом разочарования и досады. Имя, что вызывает хоть какие-то чувства, столь похожие на человеческие.
- Надеюсь, вы не возражаете.
Насмешка из тона Грея уже пропала, когда дело стало обретать серьезный поворот. Фраза - типичная вежливость, что дозволена в обществе. Но Дориан все еще хозяин этого дома, у него здесь больше прав. Он способен закурить, если считает нужным и никто не смеет ему помешать.
Но стоит показать, что и мнение собеседника ему небезразлично. Или хотя бы сделать вид.

Дым, пропущенный сквозь легкие, снова возвращает ему почти утраченное равновесие, едва он услышал имя Лили. Теперь Дориану легче слушать и понимать Франкенштейна.
Странно, но в его глазах он тоже видит понимание. Будто бы совместный побег из особняка лорда Хайда нарушил какой-то странный и совершенно ненужный барьер, который без надобности им обоим.
Дориан может слушать, может понимать, Виктор может то же самое.
И уже даже не болит от упоминания его “сестры”.

- Подопытный? Улицы Лондона заполнены бедняками, которым уже нечего терять. Стоит им предложить хорошую оплату, даже самую мизерную, они будут согласны на все. Если вы этого хотите, Виктор, я могу заняться данным вопросом.
Дориан выпускает дым, тянется к одной из чашек. Физические ощущения, как ни странно, даже после стольких лет все еще при нем. Он чувствует привкус дорогого табака с вишневой ноткой, чувствует, как чуть-чуть горячий чай обжег язык, но это быстро пройдет. Даже если бы он был человеком, обычным, как и все.

- А вы думали, что я предложу вам свою кандидатуру? Тогда спросите себя, готовы ли вы рискнуть и понравится ли вам результат.
Дориан все-таки усмехается. Он и сам не уверен, понравится ли ему самому, что из этого может получиться. Сыворотка, насколько он понял, его не убьет. Было бы странно, если бы вдруг это случилось.
Что она должна давать взамен? Запирать внутренних демонов? Или, наоборот, выпускать наружу?
Дориан Грей уже давно ужился со своим. Они научились приходить к компромиссам, выходить на передний план, когда нужно, а когда нет - прятаться в тени собственных мыслей где-то в уголке подсознания.
Виктор прав, неизвестно, как бы это подействовало на Лили. Он помнит ее другой, пусть и видел один раз. Смерть, воскрешение, избавление от болезни и условностей, собственная неуязвимость и физическая сила, что превосходит силу любой среднестатистической женщины и даже взрослого мужчины - все это развязало ей руки. Сорвало ограничения. Лили захотела изменить мир. Может быть, у нее и получится. Лет эдак через сто, когда ей перестанет кружить голову и она осознает реальность.
Но не раньше.
Грей не хочет думать, что будет с ним. И не хочет терять контроль над собой. Интересно было бы открыть новую грань, неизведанные ранее ощущения.
Но утрата себя его все-таки пугает. Пусть он и не признается в этом вслух.

- Уже поздно, - Дориан тушит сигарету, почти что докуренную до конца, оставляя ее в уже не такой кристально чистой пепельнице. - Гостевая комната вверх по лестнице из холла, третья дверь налево. Доброй ночи, доктор Франкенштейн.
Этим Дориан дает понять, что их разговор окончен. Виктору надо выспаться, да и он сам бы не отказался от сна.
Но сначала - поверить, насколько надежно его тайное убежище и доступ к портрету. Дориан все еще немного нервничает, когда кто-то чужой неподалеку.

+1

18

«Не против ли я курения? Да спасибо уже на том, что вы не сношаете кого-нибудь у меня на глазах», - Виктор удерживается от этого комментария, и из-за своей пелены недомогания просто смотрит, как вишневый дым плывет по залу, становясь отчетливее в пятнах света и растворяясь сизыми призраками во тьме между тяжелыми рамами. Призраки эфемерности и поэзии все еще вспыхивают в его опустошенном мозгу, как слабые нервные импульсы. Стремление к высокому - это попытка продолжения жизни.

Горящие табачные листья апеллируют к языческому, раскрывающиеся в кипятке чайные – к исконно британскому. Снаружи зима стискивает особняк колючим бесснежным холодом. Где-то там, в темноте, продолжают бродить лондонские монстры; их неумолчный разум продолжает жаждать, считать, искать. Голод и мысли о насилии пестуют их бессонницу. А лорд Хайд с холодной улыбкой на губах перебирает юношескую переписку Генри Джекилла со своим единственным другом.

- Что, бездомные? – переспрашивает доктор Франкенштейн, моргнув покрасневшими веками. – Нет-нет, я имел в виду, что мне нужен один из тех, кто уже получил сыворотку. Искусственно воспроизводить весь опыт заново на новых образцах… это слишком похоже на эффект снежного кома. Я прибегну к этому только в самом крайнем случае.

Он, впрочем, знает, что в случае надобности прибегнет и к этому. То, что он сделал с жизнью и смертью, не может быть взято назад. Но прелесть химии именно в том, что на вещество всегда есть контрвещество. Значит, это будет правильно.

- И Гиппократ меня упаси, у меня и в мыслях не было испытывать что-то из этой области на вас. Я убежден, что препарат раскалывает душу, но не уверен даже в том, есть ли она вообще у вас, - Виктор на несколько секунд умолкает, в несколько глотков допивая чай, приятно разливающийся по заледеневшим внутренностям.. Грей не особенно церемонится с его чувствами, и он не видит смысла щадить его в ответ. В конце концов, это просто откровенность, и жить с ней гораздо проще, чем в мутной воде социальных недомолвок. – Впрочем, я думаю, то, что я здесь, не случайно. Скорее всего, на некотором уровне это значит, что вы перестали искать нечто новое на стороне и решили поискать нечто старое в себе. Наверное, это должно быть пугающе.

На несколько мгновений, в отличие от не отражающей ничего юности Дориана, Виктор кажется молодым стариком. Это впечатление исчезает, когда он встает вслед за хозяином дома.

- Доброй ночи, мистер Грей, - эхом откликается он.

Он вспоминает о теории «катализатора монстров», которая пришла ему в голову насчет Дориана в самом начале вечера. Согласно этому, всё, что он думает, говорит и планирует сегодня, завтра приведет его к катастрофе. Маятник раскачался, крыса смахнула хвостом металлический шарик, и хаос пришел в движение. Согласно этой теории доктору Франкенштейну нужно уходить из этого дома и никогда не возвращаться. Но он думает, что для этого уже поздно. Ситуация вышла из области теории в область практики; из области городского фольклора в область некоей обоюдно установившейся связи. Они нужны друг другу взаимно, и, по крайней мере, перед ними лежат не некромантия или демонология, а темная, глубокая, но все же не выходящая за рамки этого мира вода человеческого сознания. Слабое утешение. И все же.

В гостевой комнате Виктор кладет на кровать дневник Генри. Он готов упасть и провалиться в тяжелый неспокойный сон, не откидывая покрывала, и все же впитанный с молоком матери инстинкт тянет его к книжной полке. Только вытащив томик Шекспира, он позволяет себе свернуться, и, открыв страницу наугад, беззвучно повторить строфу:

Надежды нет! — вот в этом и надежда!
Ведь безнадежность и дает тебе
Такую величайшую надежду,
Что даже честолюбие робеет
И на нее взирает боязливо.

Это нечто в духе Ванессы, думает он уже в забытье. Хорошо было бы увидеть во сне Ванессу. Хорошо если бы завтра был совершенно новый день.

+1


Вы здесь » crossreality » Оконченные истории » The Monster Club. Begin.