Что ты знаешь о ситхах, Оби-Ван? Старый вопрос из далекого детства снова очень громко прозвучал в голове у Кеноби. Он словно бы вернулся в те времена, когда был еще юнлингом, когда страшилки о ситхах и порождениях Тьмы бродили вечерами среди юнлингов, заставляя пугаться маленьких из них и храбриться старших. Рассказы о древних ситхских чудовищах, обрастающие все новыми и новыми подробностями, часто бродили среди молодежи, порождая кучу слухов. Иногда мастера-джедаи собирали их в круг и долго убеждали, что страшиться нечего. В словах старших джеанев любые рассказы о ситхах становились детской страшилкой, словно бы их и не было в этом мире, словно бы слова джедаев стерли их из бытья, так и оставив сказками, рассказанными на ночь. ЧИТАТЬ ДАЛЬШЕ
Герои недели # 47 // лучший эпизод

Информация о пользователе

Мы тебя заждались, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.

Ты знаешь, что на небе есть такие звезды, свет от которых идет к нам два с половиной миллиона лет, когда он начал свой путь, тут шастали динозавры. Вселенная настолько велика, что всё, что может произойти, происходит постоянно.

crossreality

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » crossreality » Другие измерения » The Monster Club. Begin.


The Monster Club. Begin.

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

https://i.imgur.com/9I6oUA4.gifhttps://i.imgur.com/6sCVUtX.gif
https://i.imgur.com/TpKAB3h.gifhttps://i.imgur.com/gOZPjNc.gif

Victor Frankenstein & Dorian Gray

Усмирить внутреннего монстра? Доктор Джекилл думал, что у него получилось.
Только монстра приручить невозможно. Из клеток, цепей, загона - рано или поздно, но обязательно вырвется. Что угодно может стать триггером. Хотя бы новый титул, разве нет?
Виктор не упускал друга из виду, Виктор понимает - что-то не так. Однако, ему здесь не рады. Зато кое-кто еще получил приглашение. Кто-то, кто хочет убить скуку. Снова.
Франкенштейн не просил помощи и никогда бы не стал просить ее у Грея. Но тот привык решать сам.

+1

2

Морфий был изменчивым другом – другом, готовым в любую минуту отступить в сторону и раствориться в клетках без следа, выпустив из черной глубины щупальца боли. Боль появлялась неумолимо, как прилив, наступающий следом за отливом, как личинки, вырастающие в загнившем мясе; не нужно было гадать, не требовалось предсказывать – она приходила всегда. И не собиралась уходить до конца его опустевшего пути. Его, по сути, оконченного, но почему-то продолжающего стелиться от точки к точке укола пути.

Да, морфий (он ветвился перед внутренним взором химической формулой, похожей на объемные соты, превращающиеся в коробочки мака) был не лучшим другом. Но единственным, на которого Виктор Франкенштейн имел право.

Ни на людей, ни на человеческое отношение он права не имел. Сэр Малкольм и Итан Чендлер сиротами жили в молчаливом особняке, но Виктор, пусть и объединенный с ними узами общего горя, больше не чувствовал себя частью остатков их былой группы. Он не желал их навещать: они, казалось, были бы рады его видеть, но он чувствовал, что только осквернил бы всё своим присутствием. Только Ванесса могла бы успокоить его вину; только Ванесса могла бы сесть рядом, прижаться лбом к его лбу в абсолютно невинном жесте и назвать его «прекрасным монстром». Но Ванессы больше не было, белые лилии качались на ее осенней могиле, как когда-то – цветы на могиле его матери. Нить к тому дому оборвалась с ее смертью навсегда. Когда-то сэр Малкольм стал для него почти что отцом, когда-то американец Чендлер научил его смотреть на людей, отбросив кокон стерильного высокомерия. Виктор не желал перечеркивать эти воспоминания, пытаясь сберечь их как нечто драгоценное. Но они были прошлым, которое не поддавалось восстановлению.

Лили ушла снова. На этот раз он наконец понял, что она так долго и такими жестокими способами пыталась ему сказать: она не принадлежала ему никогда, даже в те дни, что лежала в формалине в жестяной ванне, лишенная искры жизни. И эта искра, которую он в нее вложил, - богоподобное деяние, - по сути, ничего не изменила. Простой импульс. Он отпустил Лили – вместе со своей любовью.

У него был еще один товарищ – тот, который говорил, что всегда будет им дорожить, и всегда будет хранить для него место в «сердце науки» - весьма ироническое название для сумасшедшего дома. Лорд Хайд, теперь его звали так. Он всегда был, как сказали бы романтики, «неистовым». В его глазах – темных миндалевидных глазах индийского фенотипа – горел ожесточенный огонь. Жажда признания бастарда. Жажда почестей, распахнутых дверей, поклонов. Виктор всегда презирал тщеславие Генри, считая его недостойным настоящего ученого, для которого культ – само открытие, а не прилагающиеся к нему регалии, однако тот не замедлял указать ему на то, что сам-то Франкенштейн родился с серебряной ложкой во рту, а потому не имеет права судить.

В глазах Генри горел тот же огонь, когда он рассуждал об ангелах и демонах, о звере в человеке, об укрощении тупости, скотства и примитивной жестокости. В своих речах он был страстен, как будто говорил о чем-то глубоко личном, задевающим в его душе самые глубокие струны. Должно быть, так же сам Виктор раньше говорил о победе над смертью. Именно поэтому он ушел. Страсть приводила людей их сорта ко злу, и только ко злу. Пережив свое безумие, он не хотел становиться еще и частью чужого.

Виктор ушел, а Генри Джекилл, то есть лорд Хайд, остался в Бедламе. В его прощальной торжествующей белозубой улыбке сверкнуло что-то от тигра, которому опалили усы. Он сказал, что всегда ждет его назад, но та демоническая часть, с которой он так страстно сражался, обиделась и запомнила. «Ты мной пренебрег, - словно говорила она. – Ты считаешь себя лучше меня, а потому только подойди снова – я перекушу тебе шею».

Доктор Франкенштейн давно не боялся, что ему перекусят шею: хочешь угрожать мне – угрожай жизнью, а не смертью, такова была его парадигма. Но почему-то – возможно потому, что Генри тоже был монстром от науки, - именно Джекилла он, уйдя от всего мира, продолжал считать своим другом.

Он думал, получив титул, тот станет им упиваться – и тот действительно стал. Но не совсем так, как можно было бы предположить. Проспавшись однажды под утро от опиатного бреда, Виктор вышел на улицу, чтобы глотнуть воздуха, и подобрал в грязи на пристани газету. Там говорилось о том, что в Бедламе от неизвестной болезни один за другим умирают пациенты. Это были их с Генри пациенты.

…Особняк Хайда переливался огнями и искрился смехом. На первый взгляд звонкий и искренний, этот смех на самом деле был визгливым и пьяным: порядочное общество по-прежнему гнушалось бастарда, и его вечера были заполнены не пэрами и леди, а любителями напиться задарма. Кажется, сюда пропускали абсолютно всех – но только не Виктора Франкенштейна; едва он представился и попросил проводить его к хозяину дома, ему указали на дверь. Издерганный и в подступающей ломке, он почти прикрикнул на слуг – и спустя двадцать секунд скатился по ступеням крыльца вниз на мостовую. Словно оборванец, пришедший просить милостыню и спущенный с лестницы. Конечно, в своем нынешнем виде он недалеко ушел от бездомного, но причина явно была не в этом. Лорд Хайд всё помнил, и для лорда Хайда было сущим наслаждением вышвырнуть с порога врожденного аристократа.

Промаргиваясь от слепящей боли во всех внутренностях, Виктор осознал, что упал прямо под ноги очередному выходящему из кареты гостю.

- Прошу прощения, - машинально пробормотал он, и, подняв глаза, увидел, с кем столкнулся. Гладкое, изнеженное, тошнотворно невинное лицо, в любом месте приносящее одни беды.

– А. Разумеется, как здесь без вас, - горько добавил он, с трудом поднимаясь на ноги.

[nick]Victor Frankenstein[/nick][status]what Death can join together[/status][icon]https://i.imgur.com/psiEG1o.gif[/icon]

+1

3

Еще никогда собственный дом не казался Дориану настолько пустым. Картины, застывшие в своей вечности молча смотрят на него каждый вечер, едва на Лондон опускается тьма.
Дориану порой кажется, что они также меняются, как и творение Бэзила, ставшее его личным детектором совести. Когда-то Дориан боялся смотреть на собственный портрет.
Ему казалось, что двойник не просто его укоряет. Издевается над ним.
Дориан каждый раз думал, что он сделал что-то лучше. Изменился. Исправился. С надеждой искал на портрете изменения к лучшему.
Но все становилось только хуже, будто бы старый холст смеется над его потугами.
В один момент он взял в руки нож - тот самый, которым зарубил художника с четким намерением уничтожить портрет, что испортил ему жизнь.
И передумал. Словно в один момент сменились все приоретиты. И Грей осознал - хуже не будет.
Падать ниже? Извольте. Куда там! Он уже постиг все грани дна, оставаясь все таким же, как и в двадцать лет, в тот день, когда Бэзил закончил его портрет. На нем отражаются все его грехи, на нем остаются раны, морщины. У него седеют волосы и сморщивается кожа, но никак не у настоящего Дориана.
Только Дориан уже сам затрудняется ответить, где он - настоящий? Здесь или на холсте?
Какая разница, если он смотрит на мир глазами отнюдь не потрета. Он принял свою вечность и безнаказанность.
В ближайшее время мир грозится измениться. Дориан просто ждет. Может быть, он заиграет новыми, свежими красками, как играли творения Бэзила в его мастерской, залитой солнечным светом.
Может быть, Дориан распрощается с опостылевшей скукой. Вот она - настоящая цена за все, что он совершил. А вовсе не отражение его грехов на портрете.

Каждый месяц он оставляет цветы на могиле мисс Айвз. Давно уже сердцу не кажется, будто бы Дориан к ней что-то чувствовал, но он признателен ей за то, что какое-то время ему не было скучно.
Она ведь все равно бы умерла. Не сейчас, так потом. Грей привык, что все вокруг него стареют и умирают. Это ждало бы и ее. Может быть, мисс Айвз повезло.
Она каждый раз смотрит на него с надгробной фотографии, улыбается все той же сдержанной улыбкой. Она навсегда останется такой. Здесь и в его памяти.
Ее красоту не испортит старость, уже никогда. Может быть, это все на самом деле к лучшему. К смерти начинаешь относиться философски, когда она не угрожает лично тебе.

В доме пусто, только портреты. Такие же застывшие на пике своего великолепия люди, как и мисс Айвз на надгробной фотографии.
Как и он сам.
Ничего не изменится. Дориан будто бы чувствует дыхание вечности за своим плечом, но никогда не оборачивается.
В доме слишком пусто, с тех пор, как Лили закрыла дверь за собой.
Дориан слушал тишину долгие дни с тех пор, как это произошло. Даже пластинки с музыкой не могли ее перекрыть.
Слишком долго ничего не происходит.
Он снова думает о том, чтобы нанять камердинера. Хотя бы будет не так тихо. С другой стороны, после нашествия в его особняк целой толпы бешеных женщин, портящих имущество и подчистивших винный погреб, Дориан все еще не уверен, что это хорошая идея.

Приглашение от лорда Хайда пришло к нему с почтальоном достаточно пасмурным утром. Дориан вертит в руках карточку, на которой значится загадочное “плюс один”. Идти ему туда не с кем, но это не такая уж и трагедия.
Он может надеть пальто, повесить на шею белый шарф и отправиться на улицу. Поймать первую попавшуюся проститутку, дать ей крупную купюру. Отвести ее домой, отмыть, переодеть (подойдет ли ей лучшее платье “Анжелик”, что осталось после него? Наряды Лили, которые та забыла забрать, он не был готов отдать первой встречной) и пойти вместе с ней. Посмотреть, как грубая и вульгарная девица будет пытаться влиться в приличное общество.
Но это у него уже когда-то было.
Лорда Хайда Дориан помнит. Видел один раз, когда он был еще известен как доктор Генри Джекилл. Все газеты еще недавно кричали о “безобразии”, когда знатный титул унаследовал полукровка.
Дориан смотрел на его фото на шершавых страницах и понял - что-то в докторе неуловимо изменилось.
Он помнит, где он видел нечто подобное.
На собственном портрете в ту ночь, когда он жестоко отверг Сибиллу Вейн.
Дориан усмехается. Он хочет увидеть разницу своими глазами. И понять, что ему не померещилось.

Разумеется, он намеренно выждал время для опоздания. Ему положено, учитывая его положение в обществе. Только вечер начался, едва Грей успел спуститься по трем ступенькам и коснуться подошвами дорогих ботинок булыжной мостовой.
Кто-то упал с парадной лестницы прямо ему под ноги.
Мужчина кажется знакомым, но в темноте не разглядеть. Зато Грей узнал этот голос.
- А, доктор Франкенштейн, - улыбка Дориана достаточно приветливая, ехидство давно прячется на потускневших красках холста. - Вы потеряли свое приглашение или вам его забыли прислать?
Ответ очевиден, Виктора сюда не пригласили. Дориан с легким снисхождением смотрит на него, отмечая про себя, что вид у доктора не слишком цветущий. Бледность, синяки под глазами и чуть расфокусированный взгляд. Морфий.
Грей слишком много времени провел в притонах, чтобы не опознать подобное. Видимо, дела у Франкенштейна идут не очень. Об этом следовало догадаться еще тогда, когда Лили прощалась с Дорианом, не высказывая никаких признаков стертой памяти.
По ней ли тоскует доктор или тут что-то еще? Очевидно, с нынешним наследником Хайда они что-то не поладили. Ведь разве не должен быть близкий друг самым желанным гостем?
Дориан заинтригован. Впервые с того момента, как встретился взглядами на своем собственном приеме с, казалось бы, уже давно мертвой Броной Крофт, что позировала его фотографу когда-то.
- Не страшно. Я вас проведу, - Дориан не слишком церемонно хватает Франкенштейна под руку и ведет вновь ко входу. Стоит-то он уже достаточно твердо. Значит, не пьян и морфий уже выветрился до адекватного состояния. Просто слабость и от толчка на ногах не удержался.

Возражения - а они наверняка будут - Грей слушать не собирается, принимать не хочет. Все, чего он хочет, это закопаться в новое приключение. Которое пока еще обещает быть интересным.
И если для этого ему нужен упрямый, юный, вздорный и не слишком сговорчивый Виктор - значит, так тому и быть.
Даже забавно посмотреть на его ответный ход. Может быть, Франкенштейну тоже нужен эмоциональный толчок, чтобы снова почувствовать себя живым.
- Прошу прощения, но доктор Франкенштейн со мной, а я малость припоздал, - уже у входа Дориан протягивает свое приглашение швейцару, игнорируя его полный неприязни взгляд на Виктора и удивления - на себя. Не пустить теперь у него нет права. И двери особняка лорда Хайда приглашающе открываются перед мужчинами.

+1

4

Еще до того, как Виктор в первый раз вскрыл для сэра Малкольма нежить с иероглифами на мышечной ткани и погрузился в далекую от науки реальность чудовищ и духов, он знал, что Лондон хранит множество темных секретов. Он постоянно нуждался в материале для исследований, и потому однажды в предутреннем тумане вылавливал из реки всплывшее тело утопленника, а другой раз - зимним вечером взваливал на повозку околевшую на улице в мороз проститутку из Ист-Энда. Он видел глаза стариков, детей и рыбин на рынке, глядящих куда-то в одну и ту же известную только им точку. На третьи сутки без сна в рабочей лихорадке город часто представлялся ему неким огромным живым организмом, терзаемым паразитами и гангреной, и вырабатывающим против болезней методы защиты, еще более отвратительные, чем сами черви и гниль. 

После того, как Виктор столкнулся с кровососущими кадаврами, выползающими из-под распятия скорпионами и ночью, опустившейся посреди дня, он только утвердился в этой гипотезе. Возможно, именно поэтому он принял происходящее легче, чем можно было ожидать от его рационалистического склада ума. 

Дориан Грей - часть этой системы, если только его можно назвать частью хоть чего-то. Он - поврежденная клетка, прекрасно себя чувствующая и вызывающая мутацию у всего, с чем входит в соприкосновение. Он ошибка в цепи эволюции. Он не является еще одним демоном из адского пантеона, не является колдуном или призраком в человеческой оболочке, он просто... Кто-то.

Доктор Франкенштейн передергивается, когда тот со своей юношеской дружественной ироничностью берет его под руку. Перед его внутренним взором плещутся пятна свечей, и артериально-алое пятно расплывается по белому атласу. Пуля прошла сквозь Грея навылет, но тот только смеется. Во взгляде Лили безжалостное торжество, которого Виктор никогда в ней не подозревал.

Ванесса, вернувшаяся после свидания с Дорианом Греем, грациозно тянется кошкой, изрыгает хулу, как монахиня, впавшая в сексуальную истерию, выламывается, рычит на шумерском, словно ее рвут изнутри на части сотни сущностей. Ее взгляд забирается каждому из них в самые внутренности, впивается в кишки и наживую, без анестезии, тащит их наружу. Тварь в ней смеется по-шакальи и кидает Итану: тебе понравилось трахаться с ним? С нашим прекрасным мальчиком? Тогда Виктор не знал, о ком речь. Сейчас он знает, и воспоминание понуждает его вырвать руку как можно скорее, но в этот момент слуги в ливреях нехотя отступают в стороны, пропуская их несуразный дуэт внутрь.

В своем грязном забрызганном сюртуке Виктор мгновенно оказывается в гуще надушенных людей, и сразу понимает, что ломиться сюда было плохой идеей. Он сделал это на импульсе и в морфинной бездумности, не осознавая, что здесь Хайд весь вечер будет в окружении прикормленных подпевал, и поговорить с ним наедине будет невозможно.

- Не следовало приходить... - бормочет он себе под нос.

Нужно было перехватить его где-нибудь на улице или в больнице, коль скоро он все еще ее посещает. В больнице Виктор в своей стихии, он привычен к крикам и даже к вони, хотя и предпочитает тишину своей лаборатории, пропахшей формалином, железными проводами и электричеством. Здесь - вотчина Дориана и ему подобным, а он хватает воздух, как рыба, выброшенная из воды. Живые женщины кажутся ему крикливыми и непонятными иномирными созданиями, мужчины - набитыми дураками, играющими в бесполезные игры. Сам концепт толпы - поскольку здесь мало настоящей аристократии, эта толпа еще и пестрит разными цветами, - его гнетет и пугает.

Сторонясь и пропуская кого-то, цепляющего его юбками, он оглядывает переходящие друг в друга залы и балкон второго этажа, но Генри нигде не видно. Грей, изучающий его с лучащимся любопытством, вцепился в него клещом, и Виктор понимает: он точно не будет пытаться поговорить с бывшим другом в его присутствии. Если Хайд уже... Хайд, то этот хлыщ, катализатор монстров, сделает всё еще хуже.

Катализатор монстров. Измученному мозгу Франкенштейна в подступающей боли эта мысль кажется единственной по-настоящему интересной за долгое время.

Он по-прежнему выглядит потерянным и заблудившимся среди вееров и бокалов с шампанским, но его поднятый воспаленный взгляд на мгновение застывает одержимо блестящей хирургической сталью:

- Знаете, что я думаю? Вас было бы очень интересно вскрыть.
[nick]Victor Frankenstein[/nick][status]what Death can join together[/status][icon]https://i.imgur.com/psiEG1o.gif[/icon]

+1

5

Дориан чувствует, как едва заметно вздрогнул доктор Франкенштейн, когда Грей взял его под руку. Слегка, едва заметно, но нельзя сказать, что Виктор хорошо владеет собой.
Мимолетная, секундная ухмылка мелькает на лице Дориана. Нервный, чуть дерганный доктор его забавляет.
Он знает, чего тот хочет. Вырвать свою руку, высказать все, что о нем думает, развернуться и уйти домой.
И зачем, доктор? Кто вас дома ждет? Лили исчезла в неизвестном направлении, родственников у вас здесь тоже нет. Что будет дома? Морфий одинокими вечерами и забытье до утра?
Дориан морщится. Не настолько явно, но подобный досуг напоминает ему…
Его собственный когда-то.
И сейчас - тоже.

Пустота поселилась в его доме с недавних пор. Пустота до сих пор прячется внутри самого Дориана Грея с тех пор, как он начал осознавать свою вечность. Все кругом меняется, но не он сам.
Дориан застыл в облике двадцатилетнего юноши, которым он был в тот день, когда был написан портрет. Внутри, разумеется, все давно изменилось.
Больше нет в нем той чистоты и наивности, которые так любил Бэзил Холлуорд. Вытравлены пороками, выжжены дымом опиума, сгорели так, как горит дешевое пойло, если его поджечь.
Бэзил был разочарован. Дориан понимал, что пути назад уже не будет. Но, видит Бог (если он вдруг существует), он все же пытался. Только усмирив в себе вспышку отчаяния, Дориан Грей до сих пор жив.
И молод. И также красив, как в тот самый день.

Двери особняка лорда Хайда гостеприимно распахиваются перед ними. Дориан шлет слугам самую свою безупречную улыбку, на которую способен и тянет доктора Франкенштейна внутрь, вслед за собой. Аккуратно, но настойчиво.
В зале полно людей, веселье в самом разгаре.
Дориан это любит. Приходить позже, когда все речи сказаны, все формальности улажены, и каждый гость предоставлен сам себе, до тех пор, пока хозяин дома не почтит его своим вниманием. Если вообще почтит.
Ему ли не знать, насколько сильно порой гости нужны для фона и престижа. Люди лезут из кожи вон, стараясь доказать миру свою значимость.

Дориан вдыхает воздух, наполненный душным, неприятным парфюмом. Держит лицо, уже давно научился, чтобы не скривиться от столь вульгарных запахов. Дамы хотят привлечь к себе внимания, хотят, чтобы ими восхищались, но так и не научились не выливать на себя половину флакона духов. Грей подозревает, что не научатся никогда. И через десять лет, и через двадцать, и через сто. У него даже будет возможность проверить эту теорию.
Вокруг них - шум. Гул голосов, светские, фальшиво-вежливые разговоры, от которых его тошнит не меньше, чем от излишка женских духов.
Общество давно уже насквозь фальшивое. Люди стремятся казаться кем-то особенным, люди хотят, чтобы их заметили. О них говорили, о них писали в газетах. Но единицам это удается. Только одинаковые все. Безликие, неинтересные. С одним мнением на всех, как поганое стадо.
Дориан усмехается. Поразительно, но только один человек здесь настоящий. Искренней в своей нелепости, неприязни к этому всему и ему лично.
Виктор Франкенштейн.

- Но вы все-таки пришли.
Дориан снова усмехается, когда отвечает, не глядя на своего спутника. Зачем смотреть? Он догадывается примерно, какое выражение лица у доктора при виде этого всего.
Лорда Хайда он видит неподалеку от них. Новоявленный наследник, получивший титул держит в руках бокал с шампанским, беседует с гостями, сверкая белозубой улыбкой, что особо контрастирует с его смуглой кожей. Хайд красив, обаятелен и держится с достоинством, что Дориан и отмечает про себя.
Только сколько лет нужно, чтобы эта красота увяла? Волосы поседеют, кожа сморщится. Каким станет лорд Хайд? Возможно, ему повезет и он будет смотреться не хуже, чем сэр Малькольм Мюррей. Ему, пожалуй, возраст действительно к лицу.
О себе в таком ключе Дориан долгое время думал с ужасом. Пока не привык к тому, что он вообще не меняется и навсегда остался таким, каким был в мастерской Бэзила.

Дориан все же поворачивается к доктору, пока они идут в сторону центрального зала. Тот оглядывается, ищет кого-то взглядом, и хозяина дома еще не заметил.
- Если вы ищите лорда Хайда, он вон там, - свободной рукой Грей показывает в нужном направлении, обращая внимание Франкенштейна. - Но, боюсь, чтобы поговорить с ним, нужно встать в очередь. Хотите подойти?
Вопрос он задает из вежливости, и плевать, что Виктору она никуда сейчас не уперлась, тем более, от него. Знает, что тот не хочет. Словно ему что-то мешает, и это вовсе не юноша, что держит его под руку также крепко, чтобы не вырвался.
Дориан снова смотрит в сторону Хайда, внимательно изучает его лицо. Доброжелательное, но внутри напряжение. Взгляд…
Он знает это взгляд. Плохо скрываемое презрение, возможно, что-то большее. Внутри лорда Хайда прячется гнев. Закованный в цепи сознания, тщательно охраняемый и не выпускаемый наружу.
Он хочет порвать оковы, но сдерживается. Дориан восхищен этой выдержкой.

Доктор Франкенштейн снова обращает на себя его внимание. Дориан поворачивает голову, снова встречаясь с ним взглядом. Трудно удержаться от довольной улыбки. Таким доктор нравится ему больше. В глазах горит настоящая страсть, одержимость любимым делом. Стоит коснуться анатомии и медицины - и Виктор Франкенштейн в своей стихии. Где он чувствует себя уверенным, востребованным. Дориан Грей признает - он гений. Не каждый ведь способен оживить мертвого?
Только ли одна Лили? Виктор жаждет докопаться до его тайн, но сколько их у него самого?
- Поверьте, доктор, вы не найдете в моем организме ничего интересного, - Дориан не теряет самообладания, слова Франкештейна его не пугают. Лишь задевают внутри сознания струнку потерянного интереса, что снова готов проснуться, лишь бы скука не убивала его изнутри. Что угодно. Кто угодно. Как угодно.
Грей понимает, что просто так его не отпустит.
Стоит остановить официанта с подносом, на котором стоят стаканы с бренди. К черту шампанское, не это нужно им обоим. Абсент был бы перебором. Бренди - золотая середина - как раз правильный напиток.
- Выпейте со мной. Я настаиваю, - настойчиво Грей вкладывает стакан в ладонь Виктора, проследив, чтобы тот удержал его в руках, а не уронил на пол. В эту секунду им не нужно слишком повышенное внимание. Люди на них, разумеется, смотрят. Они всегда будут обращать внимание на двух мужчин больше, чем на мужчину и женщину. Но Дориану все равно, все достаточно пристойно. Задержат взгляд и отвернутся.
Он берет второй стакан - себе тоже, разумеется. И после этого отпускает официанта, как и руку Виктора. Но кладет ладонь ему на плечо, чуть сжимая его пальцами той же хваткой, что держал его локоть.
- Ничего личного. Мне сейчас совсем не хочется, чтобы вы сбежали, - Грей тихонько смеется, пока второй рукой подносит стакан к губам. И снова смотрит в сторону хозяина дома. - Расскажите мне о нем. О вашем друге. О том человеке, которого вы знали.
Виктор Франкенштейн ведь тоже заметил разницу, верно?

+1

6

Ничего интересного?

 - Как скромно. Даже сверхъестественной регенерации? - не глядя, бормочет Виктор нелюбезно и безо всякого пиетета к страшной тайне собеседника. Учитывая, как лондонские чудовища относятся к сакральности и неназванности своего внутреннего зла, это опасные слова, но ему в высшей степени наплевать. Ну что Грей сделает, убьет его ножом для писем? С его стороны это будет скорее услуга, чем кара. Доктор Франкенштейн - конченый человек.

Так же не глядя, - он смотрит туда, где стоит во главе "очереди" Генри, - он берет предложенный стакан. Дориан кажется ему пиявкой, унюхавшей кровь; он понимает, что пытаться уйти уже поздно - тот уже почувствовал что-то, и ему стало интересно. В прошлый раз, когда Виктор пустил интерес Дориана Грея на самотек, он потерял Лили. Уйти или промолчать сейчас - и тот пойдет удовлетворять свое любопытство напрямую у Хайда. Что он может видеть в его лице, чтобы задавать такие ювелирные вопросы? Не себя ли?

Хозяин дома, пока не заметив их, улыбается своей обычной - но только не совсем обычной - белозубой улыбкой, а Виктор чувствует, что у него начинается клаустрофобия. Приторность душного воздуха набивает оскомину, и он делает глоток, отпивая бренди как воду.

- Как вы сами заметили, я уже здесь. Можете не переживать и перестаньте ко мне прикасаться, - он дергает плечом, чтобы сбросить с себя пальцы в серебряных кольцах. - Мы с Генри вместе учились в Итоне, а потом на медицинском факультете. В школе его называли черномазым и любили подвешивать на флагштоке вместо знамени дома.

Сам Виктор тоже никогда не был душой компании. Сверстники считали его нелюдимым неудачником с бредовыми фантазиями, а собственное высокомерие не позволяло ему пытаться кого-либо переубедить. Они сошлись с Джекиллом, потому что оба были изгоями, но не только поэтому: Генри искренне разделял его интересы и интеллектуально казался ему на голову выше мартышек, собирающихся стать юристами, литературными критиками, или, в своем большинстве, богатыми бездельниками.

Ему вдруг вспоминается, что, невзирая на то, что Генри всегда доставалось больше унижений, он считал своим долгом опекать Виктора, объясняя свое покровительственное поведение тем, что слабость к поэзии - это все равно что врожденное малокровие.

- Он всегда всё любил разделять и раскладывать на элементы - именно поэтому он стал таким талантливым химиком. Его завораживал принцип дихотомии, но он понимал его слишком буквально. Все качества, которые он с точки зрения морали находил недостойными, он желал выделить, запереть и уничтожить. Он многого добился в "смирении чудовищ", но не желал брать в расчет, что, изолируя что-то в себе, вы это концентрируете. Делаете более вещественным.

Лорд Хайд физически не может его услышать, но, тем не менее, именно в этот момент он поворачивает голову и встречается с Виктором взглядом . Словно в кальянном дыму их юности, его лицо внезапно призрачно меняет очертания, щерясь чем-то другим - вертлявым, изъеденным и полным тупой бессмысленной злобы. Жестокости ради жестокости.

Один раз они шли по улице и увидели упавшего ребенка. Джекилл признался, что ему хочется на него наступить. То, что смотрит на доктора Франкенштейна из глазниц его друга - квинтэссенция этой фразы. Не психиатрическая, а вполне осязаемая. Химическая.

Виктор опрокидывает остаток стакана залпом, и бренди обжигает глотку, подтверждая реальность происходящего. Хайд отворачивается равнодушно, как будто не узнал его, и вполне можно допустить, что это действительно так. Если разделение произошло полностью.

Хайд отворачивается, но остается Грей, со своими способностями наверняка увидевший то же самое. Алкоголь, вступивший в реакцию с остатками наркотика в крови, позволяет на мгновение взглянуть на него под другим углом: по стечению обстоятельств на текущий момент он существо, знающее о нем больше, чем кто-либо. Почему? Есть ли в этом какой-то смысл?

- А вам наоборот недостает концентрированности, не так ли? - спрашивает он, уже сам останавливая слугу с подносом. Хочется выпить еще, а потом уколоться. - Здесь, в этом городе - у вас когда-нибудь была настоящая цель?
[nick]Victor Frankenstein[/nick][status]what Death can join together[/status][icon]https://i.imgur.com/psiEG1o.gif[/icon]

+1

7

Дориан только тихо смеется. Он и сам хотел бы знать, как так получилось. Почему он не стареет, почему на его красивом лице не отражаются какие-нибудь пороки. Почему все достается тому самому портрету.
Он принимал всю жизнь это как должное. Он неизменен, а все ужасы его жизни - на двойнике, написанном красками, что с годами даже не поблекли.
Иногда Дориану казалось, что его портрет двигается, смотрит ему прямо в душу.
Когда “Анжелик”, отравленный ядом, с глухим стуком упал на пол, двойник на портрете дернулся в цепях, заставив Дориана вздрогнуть и отшатнуться.
Не от ужаса, вовсе нет. От неожиданности.
Когда-то давно, Дориан Грей боялся собственного портрета. С годами начал понимать - вовсе не его. А того, каким он становится на самом деле.
Что он сделал и зачем.
Потом ему стало наплевать. И жить стало легче.
Не пробовали такой рецепт, доктор Франкенштейн? Кажись, ваш друг как раз пытается это сделать. Или все-таки нет?

Виктор не спорит, послушно пьет бренди и Дориан вполне удовлетворен его реакцией. Значит, видимо, сбегать и правда не собирается. Хорошо. Пока он ему нужен.
- Как скажете. Больше не стану травмировать вашу нежную психику, доктор, - Дориан отпускает его плечо, сам выдыхает от облегчения отсутствия необходимости физически держать спутника рядом. Можно чуть-чуть расслабиться и позволить это сделать ему.
- Вы всегда такой напряженный?
Вопрос достаточно справедливый и своевременный. Не так уж много раз Дориан видел Виктора Франкенштейна, но каждый раз ему казалось, что доктор слишком погружен в себя, шугается окружающего мира. Боится сделать неверный шаг и напряженно следит за всем своим организмом.
В доме сэра Малькольма, где Грей его впервые встретил. На собственному балу, хотя там, кажется, Франкенштейна разъедала изнутри жгучая ревность, когда Дориан непринужденно кружил Лили по бальному залу, снова изучая знакомую незнакомку.
После, когда он пришел к нему, размахивая пистолетом. И за работой.
И здесь.
Может быть, доктор готов под наукой похоронить свой вкус жизни. Не ищет его, не испытывает. Но кто знает, что скрывается внутри него.
Сейчас время послушать рассказ. Что Дориан и делает. Взгляд его мечется, но без суеты, между Генри и Виктором. Дориан внимательно слушает, стараясь не упустить ни одной детали.
Сейчас ему на самом деле интересно.

- Люди не любят тех, кто от них отличается.
Грей понимающе кивает, снова переводит взгляд на лорда Хайда. Толпа вокруг него все больше, и больше. Скоро она совсем скроет с их глаз.
Грей понимает, что это ему вот-вот станет на руку.
Люди ведь правда не любят “не таких”. Они подвержены расизму, гомофобии, настороженности к чужакам. Генри Джекилл, наверное, очень сильно выделялся среди однокурсников. Бастард лорда, с другим цветом кожи, как темное пятно от кофе на белой скатерти.
Что чувствует тот, кто становится таким пятном? Пятна не любят. Их стараются застирать или хотя бы прикрыть. С людьми то же самое.
Лорд Хайд выглядит гордым и довольным собой сейчас. Вряд ли ему нравились те люди.
Дориан делает выводы, но держит свои соображения при себе.

- Познавательно, доктор. Я бы даже сказал, очень, - Дориан услышал больше, чем даже ожидал.
От таких вещей, как травля, хочется спрятаться. Первый и вполне естественный человеческий инстинкт. Доктор Джекилл выбрал науку, погрузился в учебу. Стараясь заполнить ею каждый пробел своего времени, своих мыслей.
И если он хотел концентрации… Наверняка не раз выходил из себя. Вот он, его внутренний зверь. Тот, что прячется в глубине, празднует победу.
Зверь может спрятаться в глубине клетки, его можно загнать туда. Джекилл наверняка понимал, что это его погубил среди неравного ему общества, где и так все против тебя.
Теперь они стали ему равны. Многие даже ниже. Зверь внутри него ликует и готов выбраться из клетки. Прекрасно.
Дориан видит, как Хайд смотрит на Франкенштейна, будто бы почуял, что говорят о нем. Это неудивительно, все сегодня о нем говорят.
Дориан видит.
И Франкенштейн - тоже. В Лондоне становится интересно.

Дориан так погружается в свои собственные мысли, что едва успевает осознать вопрос.
Он поворачивается к Франкенштейну, смотрит ему в глаза. Что сейчас будет лучше - спрятать от него очевидную правду, слезть с этой темы, отшутиться? Или сказать так, как есть?
Пожалуй, Грей готов выбрать второе. Как ни крути, одну жертву Виктор уже принес. К тому же, Дориану нужно кое-что еще от него, буквально через пару минут.
- Вы проницательнее, чем я думал, Виктор, - Грей называет его по имени, но так и не слезает с официального обращения. - Нет. Не было. Никогда.
На последних словах доброжелательная улыбка моментально пропадает с его лица. Взгляд долгий и внимательный.
Что можно назвать его целью? Попытка завоевать сердцы Сибиллы Вейн? Изучение всех возможных пороков, на которые толкнула книга, что подарил ему Гарри? Ванесса Айвз и ее темная сущность? “Анжелик” и эпатаж с его помощью? Лили, наконец?..
Нет, у Дориана Грея никогда не было настоящей цели. Он отчаянно ищет ее уже не первый год, но так и не может найти.
С детства привык получать все, что хочет, и только это ему не дается.

- У меня будет еще одна просьба, - Грей отворачивается и смотрит в сторону коридора, что ведет в жилые помещения. - Проследите, чтобы никто не заметил моего отсутствия и куда я направился. Прикроете?
Ответа он уже не дожидается, допивая вслед за Франкенштейном бреди, ставит пустой стакан на поднос и аккуратно идет в нужном направлении.
Дориан хочет увидеть логово зверя. Возможно, там он узнает больше. То, что лорд Хайд скрывает даже от близкого друга.

+1

8

Когда Виктор рассказывает Дориану о Генри, это кажется ему почти логичным, невзирая на всю неприязнь к собеседнику. Тот все равно уже знает о краеугольном камне всей этой истории, собравшем их втроем в первый и единственный раз - о сыворотке, "эликсире" преображения демонов в ангелов. Тот видел их лабораторию в Бедламе, похожую на башню-колодец с иллюстраций к дантову Аду, и осведомлен о том, что доктор Фракенштейн в поисках своей утраченной (вышедшей из-под контроля) любви принимал в экспериментах самое деятельное участие. Конечно, он не посвящен в частности - например, в то, что именно Виктор "улучшил" сыворотку, сделав ее эффект необратимым.

О, он ведь не хотел больше ни во что ввязываться, он твердо решил, что его деструктивный гений не должен создавать больше ничего - и что? Одно этически спорное оправдание, одна удачно закинутая психологическая удочка Генри, слишком хорошо знающего его и точно угадавшего его неспособность отпустить собственную влюбленность - и доктор Франкенштейн бросился в работу с такой одержимостью, как будто жизнь его не била, и собственные творения не преследовали его в кошмарах и наяву. Как развязавшийся наркоман, он внешне хладнокровно, но с внутренним ликованием ловил это упоительное чувство собственного превосходства над природой, над естественным и безобразным ходом вещей - и над Джекиллом, раз уж на то пошло. Тот бился над загадкой годами, но тот не был им. Пусть отойдет в сторону, смотрит и учится. 

Прекрасно, Виктор. Ты поработал на славу. Сделал эффект необратимым. И даже не удосужился разобраться, эффект чего именно

Нет, конечно же, он видел общие формулы, но глупо было думать, что Генри разложит перед ним все свои секреты до единого. Настоящий мастер всегда держит ключ в тайне - уж ему ли не знать. Но Виктор позволил себе на это наплевать, потому что - как прекрасно снова было идти к цели! Снова быть Прометеем!

Они с Дорианом Греем - как две стороны одной и той же омерзительной медали: если в жизни второго нет смысла вовсе, и он пересекает ее хаотическим метеором по случайной траектории, то первый видит цель - любую великую цель - и не видит препятствий. И кто из них приносит больше вреда?

Эта мысль вовсе не заставляет испытывать к Грею большую симпатию, - Виктор только раздраженно двигает плечом в ответ на вопрос о собственных нервах, и остервенело чешет зудящее от инъекций предплечье, - но она мастит разыгравшемуся чувству вины. То, что в прозрачном взгляде Дориана сквозит, кажется, искреннее и неподдельное понимание, тоже не кажется удивительным. А вот то, куда того несет дальше... скажем, даже изрядно плывущий в интоксикации и парфюмерном дурмане доктор Франкенштейн понимает, что что-то сходит с рельсов и идет трагически не так.

 - Простите? Мне надо постоять для вас на стреме, пока вы будете делать что?.. - несколько раз моргнув, переспрашивает он в стилистике Ист-Энда даже не возмущенно, а просто пораженно, но его вопрос адресован уже воздуху в том месте, где Дориана уже нет. Тот скользит между людей, как водяная змея в родной стихии, грациозно и умудряясь не задеть никого из тех, кого не задеть, казалось бы, невозможно. И даже не оборачивается - верно, зачем ему это делать? Он же знает, что теперь Виктору неминуемо придется последовать за ним. 

По пути Франкенштейну кажется, что он сталкивается (причем весьма буквально и неуклюже) с одним из бывших однокашников. Это не вызывает у него особых чувств. Он так далек теперь от школьных мечтаний о Королевском Обществе и о том, как все, кто однажды смеялся, заткнулись. Смертельно далек

Он чувствует, как вонючая духота все сильнее лишает мозг кислорода. При этом он все еще способен понять, какую комнату ищет юнец впереди.

 - Для вас это всё развлечение? - повышает голос Виктор, наконец вырвавшись из толпы и нагнав Дориана в слабо освещенном коридоре, который кажется безлюдным. На самом деле одну из его ниш облюбовала для уединения какая-то пара гостей, но слабое шевеление у бархатных портьер не останавливает его от сцены. На этот раз уже он хватает Грея за плечо, рывком разворачивая его к себе; его сила проистекает только из проснувшегося гнева, потому что физически сейчас его способен свалить малейший сквозняк. Невооруженным глазом видно, как его трясет лихорадка. - В зале не нашлось второй Лили, и вы решили влезть сюда? Почему бы вам ради разнообразия не развлечься за чей-нибудь еще счет? Или, может быть, какой скандал, сломать круг, и не развлекаться вовсе? Способны вы на это, или нет? 
[nick]Victor Frankenstein[/nick][status]what Death can join together[/status][icon]https://i.imgur.com/psiEG1o.gif[/icon]

+1

9

Мир давно не вызывает у него интереса. Дориану кажется, что он видел все возможное, что мог ему подарить этот век.
Он знает наизусть каждый лондонский притон, где курят опиум и пьют дешевый алкоголь. Он видел в лице каждого бродяги полное равнодушие к происходящему. Лишь бы дали еды, да оставили в покое. Наедине с этими грязными улицами. Им плевать, даже если под их самым носом Джек Потрошитель убивает очередную жертву.
Иногда ему кажется, что он - точь-в-точь как эти бродяги. Только одет лучше, недостатка в еде и деньгах не знает, да не стареет никогда.
Дориан видел парадный Лондон и видел его грязную изнанку. Когда-то ему было интересно попробовать все.
Теперь ему хочется найти в себе хоть какой-то интерес.

Дориан понимает, что не так давно его испытывал. Лили. Удивительно, что интерес может выжить всего лишь одна женщина. Не такая, как все. Брона Крофт была обыкновенной лондонской проституткой. Красивой, но без следов утонченной ухоженности, как светские дамы. У нее не было средств, необходимости и возможности. Но ей удалось сохранить себя.
Брона была как слегка увядший цветок, а кровавый кашель придавал ей очарования. Тогда этого хватило, чтобы удержать интерес Грея на пару часов. Тогда хватило, чтобы возбуждение было чуть более острым, чем обычно.
Тогда он держал ее в объятиях, а потом дал ей денег и только фотографии напоминали про этот необычный вечер. Дориан убрал их в ящик стола, чтобы достать лет через пятьдесят и вспомнить.
Сколько в Лондоне таких, как Брона? Великое множество. Просто на сеанс фотосъемки пришла именно она. Этим она и отличалась, если так подумать.

Он увидел ее снова. Она была другой, она представилась иначе. Ни следа не осталось от больной проститутки, но… Дориан узнал ее с первого взгляда. Тогда она и пробудила тот интерес.
Когда Лили ушла, закрыв за собой дверь, бессмертный Грей ощутил, как что-то умерло внутри. Он не вспоминает о ней специально, старается не думать. Не чувствовать этот кусок смерти в своей душе, потому что он вызывает дискомфорт и раздражает. Не те чувства, которые он хочет испытывать сейчас.
Потому что в нем отголоски боли, одиночества и других паршивых явлений, что делают его слабым.
Дориан ищет замену. Не самой Лили, вовсе нет. Дориан ищет замену тому интересу, стараясь найти что-то новое. Необычное. Теперь, когда он косится на Франкенштейна и изучает лорда Хайда, ему в голову приходит вполне логичный вопрос.
Кто сказал, что это нельзя найти в чем-то знакомом, что он не успел еще изучить? Дориан хватает за сегодняшний вечер, как утопающий за соломинку.
Гонит от себя эту мысль, потому что она тоже делает слабым. Но все же продолжает делать так. Подумает как следует потом. Наедине с собой в пустом доме.
Наверное, все же стоит нанять нового камердинера.
Дориан Грей привык рисковать. А что ему терять, по сути? От милого юноши, которого когда-то все знали, не осталось и следа. Когда он свернул не ту тропу?
Когда нож вонзился в грудь Бэзила? Когда он зашел в первый притон в своей жизни? Когда взял в руки ту самую книгу, что заставила не думать о последствиях?
Нет. Еще раньше. Когда поймал впервые взгляд Гарри и пожал ему руку в мастерской художника.
Дориан Грей не выбирал, судьба выбрала за него. Или Дьявол? Какая уже разница.
Все это привело к тому, как Грей скрывается ловко в жилых коридорах, куда гостям идти вовсе не положено.

Интересно было бы посмотреть на доктора Франкенштейна и дальше. Дориана он забавляет.
Может быть, Виктор и сам не в курсе, но у него огромная воля жизни. Он может сколько угодно смотреть перед собой пустым и равнодушным взглядом. Может накачиваться морфием хоть до икоты, разбавляя его алкоголем. Может бубнить, что жизнь не имеет смысла, а ему тут делать нечего. Только вот он лжет. В первую очередь - самому себе.
Словно пытается похоронить себя заживо, но каждый раз рефлекторно выкапывается из могилы. И ведь сам не в курсе, что с ним происходит.
Нет, изучать Виктора Франкенштейна совсем не интересно - он весь как на ладони. Дориан видел немало таких за свою уже долгую жизнь. А вот подтолкнуть его в нужном направлении и смотреть, как он меняется, как становится лучше нынешнего себя или, наоборот, катится по наклонной - это на самом деле интересно.
[Может быть, Дориан неосознанно мстит за то, что так давно поступили с ним. Только вот кому - непонятно. Ему никогда не приходило в голову обвинять Гарри во всем, что с ним случилось.]
Когда в безлюдном почти коридоре за своей спиной Дориан слышит торопливые шаги, он только коротко улыбается. И ни разу не удивлен.

Грей не сопротивляется, когда уже Виктор хватает его за плечо и разворачивает на сто восемьдесят градусов, заставляя смотреть на себя. Даже забавно, как они почти поменялись ролями.
Тут впору снисходительно улыбаться, зная, как доктора это взбесит, но именно в этот момент Дориан Грей предельно серьезен.
- Все в этом мире в какой-то степени развлечение, вы не знали? Мы рождаемся, проживаем жизнь и умираем, - только не он сам, но какое это имеет значение. - А все остальное время ищем, чем заполнить эту долгую жизнь, лишь бы не чувствовать скуку. Или вы считаете, что морфий лучше, чем гулять по коридорам?
Неосознанная шпилька, вряд ли принесет эффект как ушат ледяной воды на голову. Но попытаться стоит. Растрясти Франкенштейна будет приятным дополнением, сейчас Грея занимает совсем другое.
- Вы можете строить из себя добродетель сколько угодно, Виктор, взывая к моей совести. Но мы оба знаем, что это не так. Сэр Малькольм, с которым вы так дружны, знает ваш маленький секрет? - Дориан чуть ехидно улыбается, изучая выражение его лица. - Я так и думал. Поэтому, давайте договоримся. Или вы мне сейчас поможете, или не мешаете. Только сначала задайте себе вопрос. Вам действительно не интересно, что именно происходит с вашим другом и действительно ли вы не можете с этим ничего сделать?
Ответа он не дожидается. Слова для этого совсем не нужны. Дориан идет дальше по коридору. Ему нужна как минимум кабинет доктора Джекилла.
Он находит ее за углом. Дверь не заперта. Внутри письменный стол с кучей бумаг. Именно это и привлекает его первым делом.
Первая же тетрадь оказывается в его руках. Грей понимает, что чтение будет достаточно занимательным, даже если просматривать бегло.

+1


Вы здесь » crossreality » Другие измерения » The Monster Club. Begin.